И аз воздам стр. 11
значительно легче.
Уезжал, напевая: «Училка в могилке, битые бутылки!..»
По дороге домой заехал в «Магнит», купил коньячка; не одному же Тохе лечиться. Но откупорить бутылку не успел, неслышно подкравшийся конвоир загнул ему салазки, и распрямиться Антонин сумел только в зале суда под строгим взглядом Марины Игнатьевны.
— Очень печально, Антонин, я вижу, что не в коня корм. Не будем разводить бюрократию, сторонам всё понятно: злостный рецидив, совершённый с особым цинизмом. Ущерб уточняется, но он очень приличный. Приговор: четыре месяца принудительных работ.
— Не надо! — закричал Антонин. — Я больше не буду!
— Знал бы ты, сколько раз я слышала это «я больше не буду». Но проходит совсем немного времени, и всё начинается сначала.
— Я действительно не буду. Честное-пречестное.
— Что-то ты заговорил, будто тебе только что восемь исполнилось. Ты не беспокойся, я тебе верю. Знать бы, на сколько времени твоего пречестного хватит. А пока, отработаешь свой срок и больше не будешь. Камера у тебя обжитая, работа знакомая. Завтра с утра и начнёшь. Четыре месяца, сто двадцать два дня…
— Не-е-е!.. — умел бы Антонин падать в обморок, непременно бы грохнулся, прямо перед судейскими очами.
Глава 3
Сто двадцать два дня — не так это много, особенно когда ты молод и здоров. Но помойка старит всё: и землю, и людей. Серый, состарившийся Антонин брёл по городскому скверу, не веря, что дожил до освобождения.
Хорошо хоть в последний раз его забрали, когда он возвращался после неудачного набега на приозёрный заповедник, куда ездил в резиновых сапогах и стареньких джинсах. Прикид в самый раз для возни на помойке.
Свалка простиралась необъятно далеко, вбирая в себя все несанкционированные, дикие помойки мира. Любые свалки одинаковы; конечно, в Африке больше банановой кожуры, а в России — картофельных очисток, но везде и всюду царят терефталевые бутылки и баночки от кока-колы.
Сто двадцать два дня Антонин старательно выбирал из грязи сорокакопеечные банки, позволяющие покупать соль сахар и мыло. Очень кстати выяснилось, что за десять рублей — каких-то двадцать пять пивных банок! — можно заказать, не баню, конечно, а помывочный час: дополнительный бачок холодной воды, чан воды горячей, ковш, сливать тело, мочалку и кусочек хозяйственного мыла. Не бог весть что, но вовсе без мытья хоть пропадай.
Сто двадцать два дня бессмысленной работы, но свалка даже не заметила усилий Антонина и подобных ему. Иначе и быть не может: с одной стороны уныло старается горстка приговорённых, с другой радостно гадит всё невоспитанное человечество.
И вот, вольноотпущенный Антонин бредёт по чахлому городскому скверику, смолит не подобранный хабарик, а кентину из купленной пачки, и не знает, как дальше жить. Через два дня на службу; что скажет папаня, узрев измождённого сынка? Небось, на наркотики грешить будет.
— Эй, Тонька, ты, что ли?
Надо же, Тоха. Отказался, гад, громить приватизированный пляж, и вон, какой румяный, чистый колобок.
— Ну, я. Что дальше?
— На тебе лица нет. Приболел, что ли, или ещё раз под суд попал?
— Тебе, что за дело?
— На озеро ездил?
— Ну…
— Вот не надо было. Нечисто там.
— Это верно. Теперь там сильно нечисто.
— Знаешь, ты бы эти разговорчики прекратил, а то повернёшься в уме, как Димон.
— Какой Димон?
— Вот, пожалуйста! Уже Димона не помнит.