И это называется будни стр. 2
по корпусу, переделанная из керосиновой. А буфет, диван новые, послевоенного производства.
Много людей бывает в этом доме, и гостям здесь всегда рады. Только не сегодня и не Катричу. Уводит он в сторону разговор, за Наташу принялся.
— Тяжелая у вас, Тала, будет работа, — со значительным видом, как если бы сам был причастен к медицине, говорит Катрич, не забыв заглянуть в глубокий вырез платья. — Ответственность огромная, а прав — ноль целых и сколько-то там десятых.
— Права не дают, права берут, — рассудительно отвечает Наташа.
— Красивые слова, — ухмыляется Катрич. Ухмылка у него простоватая, но такая располагающая, что на него приятно смотреть. — Ну, скажите, кто санитарного врача слушает, кто с ним считается? Хоть бы у нас. Запретит, к примеру, врач новый цех пускать — вентиляция оказалась недостаточно хорошая. И что? Все равно пускают. Пошумит врач, поскандалит, нервы себе попортит — и успокоится: плетью обуха не перешибешь. Должность такая… донкихотская.
Юрий с детства привык защищать сестру. Колотил всех, кто ее обижал, когда была девчонкой, а еще нещаднее расправлялся с незадачливыми школьными ухажерами — редко кто из них уходил без синяков и шишек. Решил защитить и на сей раз.
— Бессмысленный спор. Наподобие того, кто в армии нужнее — танкисты, артиллеристы или пехота. Все рода войск важны.
— Однако ты не в пехоту пошел, а в танкисты. — Катрич хитровато посмотрел на Юрия сквозь прищуренные веки.
— Пошел, куда направили.
— И все же День танкиста отмечают, День артиллериста отмечают, всех прочих тоже, а День пехоты — где он? Не было и не будет. Впрочем, — тут же поправил себя Катрич, — в скором времени и самой пехоты не будет. — Расстегнул пуговицу на воротнике рубахи — его мощному телу стало тесно и жарко под ней, поводил туда-сюда головой, как бы разминая шею, — привычка такая. И снова подтрунивающе к Наташе: — Так что же толкнуло вас на этот злосчастный факультет?
— Предупреждать заболевания не менее важно и почетно, чем лечить, — неохотно вступила в разговор Наташа. — Вы об экологии знаете что-нибудь?
— А вы о диффузионных плавках знаете? — Катрич посмотрел на девушку с легкой усмешкой. — Зачем прибегать к специальным терминам? Существо вопроса — вот что важно.
— А существо вопроса для вас темный лес, — парировала Наташа. — Я не стала бы ввязываться в разговор, предмет которого представляю себе туманно. А насчет моей профессии… — голос ее потвердел, — можете не беспокоиться. Поживем — увидим.
— Мы-то пожили и увидели… — В тоне Катрича превосходство бывалого человека.
Анастасия Логовна поглядывает на сталевара с опасливой настороженностью. До сих пор ей казалось, что Катрич этакий сладенький, льстивый ухажер: ручку погладит, нежные слова посюсюкает — именно таким рисовал его Серафим Гаврилович. Но не дорисовал. У него, как у всякого бабника, к каждой свой подход. Одну ублажает, другую раззадоривает — на кого что больше действует. Ишь посмеивается, принижает, будто Наткин диплом ни во что не ставит. А что, может, и верный ключ подбирает к девчонке. Она по складу характера в отца. Рассказывал же Серафим, что когда в кавалерии служил, тихая лошадь ему не в интерес была. Самых сумасшедших выбирал. Такую обуздать будто бы одно удовольствие. Невольно вспомнилась и своя молодость. Много парней ухлестывало за ней, но все больше тихони, не замути воды, из них хоть веревки вей. Заставила одного — горсть земли