И не только Сэлинджер. Десять опытов прочтения английской и американской литературы стр. 58
его в свое движение. Но и перевод красноречиво свидетельствует о том, что пальмы, эмблемы плодородия, уже бросили свою зеленую тень на тело Ральфа, приобщив его к хаосу, к природным процессам умирания (осколки кокосов, похожие на черепа, напоминают о смерти) и воскресения, процессам, которые неразрывно связаны с Дионисом.
Еще одна немаловажная деталь: пряжки на ремне Ральфа сделаны в виде змеиных голов. Стало быть, Ральф, сам того не зная, перепоясан змеей, как записной вакхант. Впоследствии змей (или зверь) станет в романе повторяющимся знаком древнего хаоса, неуправляемой природы, бессознательного, всего, что будет внушать обитателям острова безотчетный страх. Он явится в образах вьющихся лиан, огненных потоков огня и наконец дьявола со свиной головой, искушающего христоподобного Саймона.
Вернемся, однако, к герою, представленному зрителям. Обнаженный, он с восторгом замер перед сверкающим океаном и уподоблен даже не столько Адаму, сколько античному богу. Он светловолос, как Дионис у Еврипида, так же женственно красив, но при этом гречески атлетичен: в его широких утяжеленных плечах угадывается мощь будущего боксера. Голдинг дает еще один намек, заставляющий зрителей, разглядывающих Ральфа, вспомнить об античном боге: тело Ральфа, его волосы, его лицо светятся золотом: “He [Piggy] looked critically at Ralph's golden body…” – “Он [Хрюша] окинул критическим оком золотистое тело Ральфа.”; “He [Ralph]
turned over, holding his nose, and a golden light danced and shattered just over his face”. – “Он [Ральф] зажал нос, перевернулся на спину, и по самому лицу заплясали золотые осколки света”. Ральф напоминает то ли Диониса, чьи волосы светло-золотисты, то ли антагониста Диониса, златокудрого Аполлона, играющего на златострунной кифаре. У Еврипида прорицатель Тиресий, беседуя с Пенфеем, противопоставляет этих двух богов как два дополняющих друг друга жизненные начала. В любом случае, Ральфу еще предстоит определиться с выбором между хаосом (Дионисом) и порядком (Аполлоном). Но пока он далек от всяких размышлений. Ральф прыгает в воду, плавает, ныряет, затем, обновленный и посвежевший, вылезает на берег и выходит на сцену.
А сцена, удобные подмостки с кровлей, навесом и со скамейками, на которых будут сидеть актеры, уже готова: “Here the beach was interrupted abruptly by the square motif of the landscape; a great platform of pink granite thrust up uncompromisingly through forest and terrace and sand any lagoon to make a raised jetty four feet high <…>. There was not enough soil for them to grow to апу height and when they reached perhaps twenty feet they fell and dried, forming a criss-cross pattern pf trunks, very convenient to sit on . The palms that still stood made a green roof…”. – “Там плавный берег резко перебивала новая тема в пейзаже, где господствовала угловатость; большая площадка из розового гранита напролом врубалась в террасу и лес, образуя как бы подмостки высотой в четыре фута <…>. Пальмам не хватало земли, чтобы как следует вытянуться, и, достигнув футов двадцати роста, они валились и сохли, крест-накрест перекрывая площадку стволами, на которых очень удобно было сидеть . Пока не рухнувшие пальмы распластали зеленую кровлю .”
Именно здесь, на этой площадке, на скамейках из пальм под зеленой кровлей будут разыгрываться ключевые эпизоды трагедии. Так же, как и у Еврипида, с участием героев