И власти плен... стр. 598
И Зубарев все время отвечал — слышит.
— Откуда вы звоните?
Ему неудобно было перебить ее. Она бы могла и догадаться, что его вопрос не случаен. Она не догадалась. Энергичная девчонка по имени Алла. Звонит она с почты. Все уже знают, что он здесь, совсем близко. Из их детдомовцев он самый известный. Она собирает его книги и вырезки из газет и журналов, его статьи. Она даже предложила местному художнику написать его портрет. Но ее не поддержали, Коля Машенков, их комсомольский секретарь, назвал ее дурой. «Во-первых, это недемократично. У нас все равны. А во-вторых, — сказал Коля, — он еще не умер…»
Это она, Алла, нашла Зубарева и его сестру.
— Когда вы приедете?
Зубарев вздрогнул. Он уже настроился на эту неудержимую словоохотливость. Вопрос показался ему внезапным и очень незащищенным. Он все понял. И куда она так спешила, и про его портрет, и про 113 авторов воспоминаний, и про его книги, вырезки из газет и журналов…
Теперь вот она оставляла его наедине с услышанным, предлагая ему, адресуясь ко всему сказанному, ответить «да» или «нет». Ее слова должны ей сослужить службу, считала она. Возможно, что-то и приврала.
Так ли уж все знают, что он в соседней области? А если и знают? Срочные дела могут быть везде: в Москве, на Украине и в соседней области. Это даже правдоподобнее. Что тут осталось — рукой подать, и не доехал. Это если из Москвы не вылетел, всякий может сказать: «Зазнался. Зачерствел». Ну а слова о занятости — кто их не говорит. Обесцениваем слова, выхолащиваем. А тут другое — был рядом и не доехал. Значит, и в самом деле — обстоятельства.
Необременительно и скоротечно складывалась ложь. Она повторила свой вопрос: «Когда вы приедете?»
Зубарев облизал высохшие губы. Время говорить о занятости, о сверхсрочных делах на заводе было упущено. Теперь во всяких, даже правдивых, словах будет выискиваться неправда. А потому слов должно быть как можно меньше.
— Вот завтра и приеду, — сказал он.
Она молчала не более пяти секунд.
— Точно приедете? Не обманете?
Легкость, с которой она допускала ложь с его стороны, поразила Зубарева. Эта девочка года на четыре моложе его дочери.
— Отчего ты решила, что я могу обмануть?
Ее смущение было недолгим:
— Я вам два письма написала, а вы не ответили. И сестра ваша не ответила.
— Что же ты так легко людей судишь? Мало ли кто смолчал, задержался с ответом. Неужто все обманщики?
— Не все, — ответил голос упрямо.
И он понял, что разделение на «не всех» и «остальных» у этой девочки очень определенное.
— Давай-ка, Алла,
спать. Тебе до дому далеко идти?
— Дом за рекой. У сестры сейчас дежурство кончится, и мы вместе пойдем.
«Все правильно, — подумал Зубарев, — река там была».
— Значит, завтра приедете?
— Завтра, завтра, — повторил Зубарев. — Ну будь здорова, Алла.
Девочка не вешала трубку. Ему подумалось, что он может точно угадать ту, последнюю фразу, которую ей не терпится произнести. Она себя очень сдерживает, понимает, что эту фразу говорить не следует, хотя по ее уже полувзрослому разумению эта фраза была бы кстати. «Дайте честное слово, что приедете».
Зубарев откашлялся. Девочка продолжала молчать.
— Ну, хочешь, дам честное слово?! — сказал Зубарев в шелестящую пустоту. — Алло, ты меня слышишь?
Молчание