Я люблю стр. 277
побагровело.
— Что это вы так ультимативно разговариваете? Разве я старорежимный Тит Титыч, а вы пролетарии, предъявляющие проклятому хозяину ультиматум?
Быбочкин презрительно усмехнулся и посмотрел на меня.
— Ну, а ты, потомок, что скажешь?
— Все то же. Где мы живем? В какое время? Не Собачеевка наш город, а рабочая столица пятилетки. Такие домны, такие блюминги отгрохали, а ютимся в балаганах, едим и пьем кое-что, кое-как, кое-где.
— Интересное критиканство. Как две капли воды скидается на заграничные сплетни. Ну, а вы, божий человек, что скажете? — Быба ткнул пальцем в сторону Атаманычева.
Родион Ильич поскреб сивую, коротко подстриженную голову.
— Я мало чего скажу... С первых дней жизни приучен я к чистоте. Каждый вечер купала меня мама: укладывала в корыто, кутала в пеленки и поливала, как цветок, теплой водичкой. Добро! Русского человека встречают на этом свете мытьем и на тот свет провожают мытьем. Хороший обычай. Когда у тебя кожа чистая, то душа еще более. Свежий и чистый видит зорче грязного, бежит дальше и проворнее, чем замурзанный. Чистый и правду любит больше. И честью дорожит. И на кривую дорожку реже сбивается.
— Мне надоела ваша банно-прачечная лекция.
Быба захлопнул стальную дверь несгораемого шкафа, которая преграждала ему дорогу. Выскочил из-за стола и раза два прошвырнулся по кабинету, из угла в угол, пугая мух, дремавших в складках штор. Остановился перед Атаманычевым.
— Кто вы такие? Делегаты какие-нибудь или так себе... отсебятиной занимаетесь? Я спрашиваю, кто вас послал сюда? От чьего имени разговариваете со мной?
— От собственного, — сказал Атаманычев.
— Только и всего? Значит, лебедь, рак да щука!
Быба вернулся за стол, сел в кресло, где он чувствовал себя увереннее. Полировал ладонями дубовые подлокотники и внимательно изучал нас, будто определял, кто рак, кто лебедь, кто щука.
— Вон вы куда нацелились! Брезгуете городом, который изумляет весь мир своей трудовой отвагой, героизмом, красотой человеческих отношений? Замахиваетесь на большевистский порядок? Интересно!
Атаманычев вздохнул.
— Давай, отец родной, стращай мух! Ишь, как разлетались, разжужжались!
Мы с Леней не стерпели, засмеялись.
— Вы что, в цирк пришли? — заорал Быбочкин. — Клоуна из меня делаете?
Атаманычев еще раз вздохнул — совсем безнадежно.
— Много на себя берете. Клоун смешит людей, а вы унижаете.
Тут и лопнуло терпение Быбы. Вскочил, закричал:
— Я вас больше не задерживаю. Прощайте!
— Рано прощаешься, голова! Еще раз суждено нам с тобой поздороваться. Перед столом комиссии по чистке. Вычистим — тогда и распрощаемся. А когда тебя выкинут, я подам заявление в партию.
— Что вы говорите, Атаманычев?! Кому?! Вот так справедливый человек! Охолонь, дорогой мой! Один у нас с тобой враг — империализм. Одно трудное и великое дело делаем — Магнитку строим. Да и Москва не сразу строилась. Конечно, есть у нас неполадки. Ваше требование, товарищи, мы срочно обсудим, — бормотал Быба виновато и заискивающе. — В самое ближайшее время соберу сессию исполкома и доложу о ваших требованиях.
Атаманычев посмотрел на меня, на Крамаренко, подмигнул:
— Ну что, лебедь, рак да щука, мы свое дело сделали?
Бывалые люди говорят, а ученые пишут, что самая злая собака не укусит человека, трусливо подожмет