Я люблю стр. 3
тяжелым гулом проносится по наклонному мосту, добирается до верхней своей точки, опрокидывается, ссыпает руду в загрузочный конус и пускается в обратный путь. Пустой падает в яму, с грузом летит на-гора.
Ленка сидит в своем железном кресле величественно, как на троне. Королева. Кажется, переборщил. Ну их, королев, подальше! Королева хороша только на шахматной доске. Работница! Своими руками новую жизнь строит.
Экстренное торможение! Стоп!
Невдалеке от меня, за колонной, что подпирает литейный двор, притаился неизвестный мне наблюдатель. Стоит и нахально смотрит на мою Ленку. Высокий, бравый, в синем заморском комбинезоне. Американец? Немчура? Новый прораб? Инженер из управления? Командированный москвич? Кто бы ты ни был, а мне определенно не нравишься. Чистюля! Наверно, целый вечер мазюкал, сдабривал зубным порошком свою обувку.
По всему видно, недавно появился в Магнитке. Не прокален степным солнцем. Не выдублен буранными ветрами. Могу предсказать его судьбу: скоро вспорхнет, улетит. Немало таких перебывало у нас. Не приживается на нашей земле чертополох и перекати-поле.
Есть у него еще одна примета. На переносице глубокая, хоть карандашом закладывай, впадина.
А что если я трахну его по этой отметине?
Опускаю голову, разжимаю кулаки, бормочу:
— Красное, белое, синее, желтое!..
Может, этот красавчик таращит свои глаза на Ленку просто так. Может, он не летун, а полноценный ударник, ничуть не хуже меня. Нельзя судить о человеке по ярлыку, тобой же наклеенному.
«Я не знаю, кто ты, пока не увижу, как работаешь», — говорил Антоныч каждому коммунару. Не верил ни хвастливым речам, ни слезам. «Труд, — говорил он, — выводит человека на чистую воду».
Поумнел я. Вот так всегда бывает, когда на помощь призываю Антоныча. Не оставляет он меня и теперь, удаленный за тысячи километров от Магнитки.
Сорвался я с того места, где стоял как вкопанный, и помчался к Ленке. Она торопливо поправила волосы, вытерла лицо платком, облизала губы. Зря прихорашивается. В любом виде, причесанная и лохматая, бывает ладной и пригожей. Морозное солнце и вьюжный ветер давным-давно, еще когда Ленка бегала со мной на лыжах, разделали ее лицо в цвет зари да так и оставили.
— Здравствуй, Саня. Почему взъерошенный?
Вот и верь после этого вековой мудрости: «В душу человека не заглянешь». Все видит, все чувствует моя Ленка.
Надо тревогу вывернуть наизнанку, посмеяться над собой.
— Здорово, чертяка напугал меня, — говорю я.
— Какой чертяка?
Я кивнул в ту сторону, где только что стоял нахальный наблюдатель.
— Сбежал. Трусливый ухажер!
Лицо Ленки вспыхнуло, покрылось каленой смуглостью и стало еще ярче.
— Брось разыгрывать, Саня!
С головой выдала
себя, а на словах сопротивляется. Не смеет сознаться, что позволила любоваться собой чужому дяде. Эх!.. Мало ей моей любви, еще кого-то желает покорить.
Хочется мне сказать что-нибудь такое-разэтакое...
Красное, черное, белое, синее, желтое!..
Осадил на дно свинцовую муть, прокашлялся, говорю:
— Хлюст какой-то пялился на тебя целый час.
— Целый час?.. Ай-я-яй! Да как же ты вытерпел?
И рассмеялась. На литейном дворе, наверное, было слышно, как она хохотала. А я мрачно молчу. Кто же он? Откуда взялся? А не тот ли это молодец, которого она когда-то любила?.. Пропал и явился.
Вон куда меня занесло! Столько времени не придавал этой допотопной