Я люблю стр. 7
между моей Двадцаткой и остальными паровозами вихрь пробивается только краем крыла, не мешает видеть и слышать. И дождь здесь терпимее.
— Добрый вечер, ребята! — во весь голос кричу я и срываю с головы кепку.
Обезоружился, не собираюсь своих товарищей шапками забрасывать, но они хмуро поносят меня молчанием.
— Здорово, молчуны! — говорю я.
Теперь не раскроет рот только чучело.
— Здорово, если не шутишь, — откликается Кваша, один из самых работящих и неговорливых машинистов на горячих путях.
— Да разве с вами, такими серьезными и строгими, можно шутить? — говорю я.
— Можно, но куда тебе... Шутило притупилось!
Голос у Кваши густой и вязкий, а лицо до самых глаз заросло щетиной. Он дважды в месяц, после получки и после аванса, на похмелье цепляется, как репей, ко всем и каждому. Если бы вчера не получил аванс, не бузотерил бы теперь.
Вася Непоцелуев толкает меня, подначивает:
— Чего ж ты молчишь? Дай горлопану сдачу!
Отодвигаю его в сторонку и продолжаю мирную беседу:
— Пошли вниз, ребята!
— Не привыкли мы по низинам ползать, — откликается Кваша. — Горную высоту любим.
Прорвало и его единомышленников:
— Куда ты лезешь, Голота?
— Жизнь надоела? Выслужиться надо?
— И выслужиться хочет, и ударный рублишко раздобыть, и перья нам вставить в одно место.
— Дохлому и ударные припарки не помогут.
Злится на меня братва поневоле. Сами себя в тупик загнали. Новичок Атаманычев не потащил в бурю вертушку потому, что не знает дороги. Кваша — человек бывалый, не из робкого десятка, но поддержал молодого машиниста. Воронов, Штанько и Семиглазов тоже склонили головы перед неписаным законом круговой поруки.
— Куда, спрашиваете, лезем?.. — говорю я без всякого раздражения, даже весело. — По украинскому борщу с солониной соскучились. Спешим. Столовую, боимся, закроют.
— А костью, той, что в борще, не подавитесь? — усмехается Кваша.
— Герою море по колено!
И все машинисты хохочут.
Горько на душе, всерьез хочется поговорить с моими товарищами. Не геройствую я, хлопцы. Боюсь бури, боюсь крутого спуска. А что делать? Труса праздновать?
Я в одну сторону тяну, они в другую.
— Такая буря! Пожалей себя, самоубивец, если машины не жалеешь!
— Хватит вам попусту языки трепать! — потребовал Кваша. — Не слышит вас Голота. Партейный он. В членах состоит. Ясно теперь, почему огонь горячий? Чистки боится, вот и лезет поперед батька в пекло.
Обидно. Над чем зубоскалит? Да, боюсь! И не стыжусь. Партийные и беспартийные скоро всенародно взвесят мою работу на самых строгих своих весах. Затопают ногами, зашикают на меня люди, если окажусь легковесным. Да, я хочу быть чистым, отважным, достойным ленинцем. Оттого и лезу в ураганное пекло. Боюсь, а лезу. Что ж тут плохого?
Толкаю рычаг, и Двадцатка, отдуваясь паром, проходит мимо говорливых, насмешливых и осторожненьких.
Снова завыли ветры. Целая тысяча воздуходувок ревет.
Машинист Шестерки так и не показался в окне.
Составитель Вася Непоцелуев покуривает и ехидно поглядывает на меня.
— Знаешь, Сашко, кто ты? Из-за угла мешком прибитый. Лунатик!
А это чем плохо? Лунатик!.. Откуда ты, Голота? Не от мира сего. От лунного света, от соловьиных песен, от чудо-города Магнитки!..
Стрелочник выскочил