Я вижу солнце стр. 62
о том, как завтра тетя испечет большой-пребольшой мчади и как я наброшусь на него!
– Сосойя, какого цвета небо? – Синее, Хатия.
– А какого цвета синий цвет?
– Синий?.. Ну… Синий – это цвет неба. – А это красивый цвет?
– Очень красивый, Хатия.
– А что это значит – красивый? – не отставала Хатия.
– Красивый? – Я привстал и посмотрел в лицо Хатии. – Красивы большие синие глаза… Черные брови… Черные ресницы… – Я провел пальцами по глазам Хатии. – Красивы каштановые волосы… Маленький нос… Пухлые губы… Белые зубы… Красивы прозрачные уши, высокая шея… Вот ты, например, Хатия, красивая…
– Значит я – синяя, цвета неба? Я вздохнул.
– А ты какой, Сосойя?
– Я? Я – обезьяна!
– А какая она, обезьяна?
– Точно такая, как я! Хатия погладила мое лицо.
– Какого цвета у тебя волосы?
– Черные.
– Глаза и у тебя большие. И ресницы длинные. А глаза у тебя какого цвета?
– Карие.
– Нос прямой, небольшой… И губы пухлые. А зубы?
– Зубы у всех белые, Хатия.
– Ты красивый, Сосойя?
– Хорошо, что ты не видишь меня!
– Я вижу тебя, Сосойя! Тебя и солнце. И больше ничего.
Я лег опять. Хатия склонилась ко мне, приложила ухо к груди. Наверно, она прислушивалась к биению моего сердца. А я наслаждался теплом ее рук и щеки и, как тогда, на берегу Супсы, чувствовал, как это тепло вливается в меня. Я слушал шум реки, верещание сверчков, лай собак и не видел ничего, кроме Хатии и усеянного звездами неба. Я знал, что Хатия видит только солнце и меня, и думал, что и небо, наверно, видит нас – Хатию и меня.
Я проснулся с первыми лучами солнца. Быстро вскочил, оделся и подошел к постели Хатии. Подложив под щеку обе ладони, она мирно спала. Я стал легонько тормошить ее.
– Хатия!
– А? Это ты, Сосо? – Хатия присела в кровати.
– Да. Вставай, пора уходить.
– А какое сейчас время?
– Утро уже. Одевайся, я пойду оседлаю осла.
– Хорошо.
Я спустился во двор. Наш осел, помахивая хвостом, щипал траву. Я оседлал осла и поднялся в комнату. Хатия была уже одета.
– Пошли! – сказал я шепотом.
– Почему ты шепчешь, Сосойя?
– Они еще спят.
– Разве еще так рано?
– Да. Идем!
– Так и уйдем, не попрощавшись?
– Не надо их беспокоить. Пошли. – Я вывел Хатию на балкон.
– Неудобно, Сосойя!
– А будить чуть свет стариков удобно? Идем!
Мы спустились с балкона. Потом я вернулся в комнату, стащил во двор мешки с кукурузой и кое-как навьючил ими осла.
– Ну, тронулись! – Я взял Хатию за руку.
– Ах вы разбойники! Хотите улизнуть?
На балконе стоял заспанный, взлохмаченный дядя Бабило. – Вы что же, хотите опозорить меня? Куда это вы не евши! – погрозил он пальцем.
– Спасибо вам, дядя Бабило, но лучше нам отправиться пораньше, дорога все же длинная, вы уж не обижайтесь, пожалуйста! – попросил я.
– Да, пожалуй, твоя правда… – согласился Бабило.
– Ну, мы пошли, дядя Бабило! До свидания и большое вам обоим спасибо!
– Погоди, сынок, погоди!
Бабило вошел в комнату и почти тотчас же вернулся обратно. У меня потемнело в глазах: в руках он держал полушубок и сапоги. Бабило не спеша спустился по лестнице и подошел к нам. Я не мог вымолвить слова, язык одеревенел во рту. С трудом я