Я вижу солнце стр. 68
ей не хочется идти к Мине, неудобно просить муку у матери своего ученика. Но я боялся, что мне Мина может и отказать, а с тетей поделится последним куском мчади каждый, к кому бы она ни обратилась с просьбой.
– Сосойя… – начала тетя.
– Не проси, тетя, все равно не пойду, – прервал я ее. – Пойми, стыдно мне, стыдно, стыдно!
– А мне не стыдно?
– Мне еще больше стыдно!
Тетя взяла горшочек и вышла из кухни. Я выбежал во двор, выдернул из плетня несколько кольев, развел в очаге огонь, сунул туда кеци, поставил рядом медный кувшинчик с водой, набрал сухих ольховых листьев и стал дожидаться
тети. Она скоро вернулась, поставила горшочек у очага и стала засучивать рукава.
– Что сказала Мина? – спросил я. Тетя высыпала муку в корыто.
– А, тетя?
– Налей воды! Я налил.
– Скажи, тетя!
Тетя стала месить тесто.
– Пусть, говорит, Сосойя снимет с огня кеци!
– А еще что?
– Пусть, говорит, Сосойя выстелет кеци листьями.
Я выполнил и это поручение. Тетя положила тесто на раскаленный кеци. Тесто зашипело. Я проглотил слюну.
– А еще что?
– Еще? Не смей, говорит, кормить этим мчади бессовестного Сосойю!
Тетя накрыла кеци куском жести и посыпала горячей золой.
– А ты что ей сказала?
– Сказала, что не посмею!
– А что она сказала?
– Если, говорит, Сосойя не заткнется, сунь ему в рот горячую головешку! – И тетя поднесла к моему носу головню.
Я заткнулся.
Трудно, очень трудно голодному мальчику сидеть у очага и ждать, пока выпечется мчади! Как медленно тянется время! А под ложечкой сосет, ох как сосет… Рот наполняется слюной, не успеваешь глотать ее!.. Я не в силах больше сдерживать себя. Я приподнимаю кусок жести. Из-под нее вырывается горячий, ароматный пар.
– Не лезь, Сосойя! Тесто еще сырое! – прикрикнула на меня тетя.
– Ну и что? Свиней и индюшек специально кормят сырым тестом! – оправдался я.
– Мчади не только для тебя! Уйди, говорю!
Я пересел. И опять потянулись невыносимые минуты. Чаша терпения переполнилась. Не устояв перед соблазном, тетя сама приподняла жесть.
– Рано еще, тетя! – сказал я.
– Слава богу, готово! – проговорила тетя и вынула из кеци полусырой мчади.
Я приволок низкий столик. Тетя сбросила на столик дымящийся мчади, достала из банки последнюю головку сыра. Я принес бутылку вина, солонку с солью, несколько головок лука-порея и сел. Тетя разломила мчади пополам, потом одну половинку еще на две части.
– Ну ешь, бездельник!
Я схватил свою порцию мчади и уже впился было в него зубами, как во дворе раздался чей-то робкий кашель.
Я и тетя обернулись к распахнутой двери.
Во дворе стоял и искательно улыбался худой, гладковыбритый, голубоглазый немец в зеленом вылинявшем форменном кителе и огромных чувяках.
– Немец, плен! – произнес он на ломаном русском языке.
Я вспомнил: ребята говорили, что в район на стройку пригнали двести немецких военнопленных. Люди со всех окрестных сел толпами валили поглядеть на диковинку – живых немцев. Для меня же это был первый «настоящий» немец, увиденный в жизни. Почему-то я встал. Встала и тетя.
– Гутен морген! – сказал немец и вежливо поклонился.
– Это военнопленный! – сказала тетя и невольно поправила волосы.
– Гутен морген! – повторил немец и еще раз поклонился.
– Гутен морген! – ответил я.
– Что ему нужно, Сосойя? – спросила