Идеальный охотник стр. 56
числительными по порядку рождения. Например, второй — Вторак, третий — Третьяк. А младший — Другак. Потом другак превратился в дурака… Иван-дурак вовсе не глупый, а просто младший. Есть еще версия, что дурак произошел от глагола «дурый», но первая мне нравится больше. Если тебя обзовут дураком, не так обидно.
— Интересно… А дура?
— У «дуры» латинское происхождение. Юридическое. Закон суров, но это закон. Как будет по-латыни?
— Дура лекс, сед лекс, — вспомнила Ольга институтскую программу.
— Правильно. Законы были настолько громоздкими, а иногда просто глупыми, что эту фразу приходилось повторять постоянно, сократив до «дуры». А потом дурами стали называть глупых, неповоротливых женщин. Наш Уголовно-процессуальный кодекс тоже из этой серии. Если соблюдать каждую статью, не раскроешь ни одного преступления.
С этим нельзя было не согласиться. Ольга, проработав в «следствии» пять лет, прочувствовала это на собственной шкуре. Но в устах Копейкина этот тезис звучал несколько зловеще. Учитывая маску и глушитель.
«А парень-то не совсем от сохи… Латынь, этимология, книжки почитывает. Да и в Таиланд ездит не по ночной Паттайе шляться, а по монастырям… Хотя, может, и по Паттайе. Одно другому не мешает. Интересно, на какие шиши?»
Опер, по всей видимости, умел читать мысли. Либо мысли сотрудников ОСБ были типовыми.
— Я там два раза был, пока паспорт кадровики не отобрали. А что? Дорогу министерство оплачивало, а на «две звезды» за год накопить можно. Весной снова полечу, если отпустят. У тебя тоже паспорт сдан?
В прошлом году всем сотрудникам, имеющим допуск к секретам, приказали сдать загранпаспорта в отдел кадров. И выехать за рубеж, даже такой безобидный, как Украина, можно только по рапорту с разрешения целой кучи начальников. Якобы режим секретности. На самом деле, чтоб не летали по десять раз в год на Мальдивы или в Доминикану. И не позорили страну несоответствующим зарплате уровнем жизни.
— Да, сдан. Чем мы лучше?
— А ты где-нибудь была?
— В Египте. Один раз. Отпустили… Что, интересуешься историей? — Ольга кивнула на книжку про инквизицию.
— К нам недавно выставка приезжала. Из Питера, из Петропавловки. Орудия пыток.
— Мы ходили! — послышался детский голосок из кухни.
— Не подслушивай!.. Да, ходили. Любопытные там есть штуковины. Я тогда подумал: чтобы заставить человека сказать правду, много не надо. Поджарь пятки или иголку под ноготь… Зачем тогда все эти приспособления? Одно дело казнь. Тут можно и пофантазировать, особенно если приговоренный того заслуживает. А пытка? Заложенная в человеке склонность к садизму? Или что-то более рациональное? Как думаешь?
— Не знаю, — чуть растерялась Ольга, никак не рассчитывавшая, что они станут обсуждать тему садизма вместо, например, романтического синематографа.
— Я тут и вспомнил про инквизицию. Там особенно извращались. Испанские сапоги, шипованные кресла, «железные девы»… Зачем? Неужели из-за любви к мучениям других? Но не могли же церковники все подряд быть садюгами? И знаешь, что оказалось?
— Не знаю. Я просто этим не интересовалась.
— Это, конечно, версия, но тем не менее. Все безобразия творились под предлогом защиты от дьявола. Мол, святая церковь стоит на страже. И если в человека вселился дьявол, мы вычислим. Вычисляли как раз пытками. Истязали несчастного, пока не находили на его теле место, не реагирующее на боль. Как только находили, беднягу на костер и его жилище туда
же.