Игра на повышение стр. 29
поддерживаю, пана. Господин Гершель, вы не покажете нам следующую?
Под наблюдением шести заметных и десятков тысяч невидимых глаз Гершель перевернул четвёртую карту и положил слева от крестового валета. Терном оказалась пиковая пятёрка.
У Натана была бы пара, но интуиция и здравомыслие не позволили оставить карты на руках, тем более что две пятёрки не сильно обнадёживали. Во время раздачи он не переставал наблюдать за Рансхофеном, и, судя по его реакции, у него явно наклёвывалась выигрышная комбинация, Грабис абсолютно и беспомощно тонул – тем более успел спалить собственные карты. У Гершеля не оставалось сомнений в том, что Йоханайн совершенно утратил контроль над ситуацией, однако, если вдуматься, то у кого он вообще был?
И всё-таки он поступил правильно, сбросив карты, потому как семёрка, девятка и валет смотрелись многообещающе в плане стрита. Рансхофен опять начал ёрзать на своём стуле. Уверенный в собственных убеждениях он знал, что пятая карта не принесёт ему ничего хорошего, но и четвёртая не изменила ситуацию в его сторону. Да, пара девяток так и осталась у него на руке, но из-за неё он не решался поднимать ставку. Вдруг у этого Грабиса с непроизносимым именем уже собрался стрит? Вдруг у него на руке карманная пара валетов или одновременно и шестёрка, и восьмёрка? Нет, такого просто не могло быть!
Рансхофен посмотрел на Йоханайна, тот сидел в задумчивости и постоянно поглядывал на собственные карты. Неужели он никак не может запомнить две картинки!? Зачем без причин теребить карты? И чем больше граф Штауффенберг Рансхофен смотрел на Грабиса, тем отчётливее представлял себе, что этот человек не может выиграть. Да разве прирождённые победители облизывают свои губы с частотой моргания? Разве они дёргаются так, будто сидят на самом большом геморрое в мире? Нет, ни в коем случае, прирождённые победители сохраняют спокойствие и никоим образом не выдают своих намерений. Естественно, что именно к такому виду и относил себя Рансхофен.
Он ещё раз изучил лицо своего противника в этом розыгрыше, но решил не поднимать, как никак, а делать ставку в преддверии пятой карты казалось ему абсурдной затеей.
Йоханайну опять капитально не везло, выложенная последней пятёрка никак не вязалась с его королём и тройкой, как ни крути, а единственное, чем он мог похвастаться, была старшая карта, которую без труда мог переплюнуть Рансхофен. Ривер! Только он и мог спасти Грабиса и названные им два города, десять тысяч жизней зависели от одной единственной карты, потому что Рансхофен был двинутым, но рассчитывать на то, что он внезапно сбросит карты, не приходилось.
– Пропускаю. – На этот раз он решил обойтись без постукивания по столу, уж очень оно напоминало звук, с которым неподвижный человек нажимал на клавиши, а он, в свою очередь, ассоциировался с вещами ещё более неприятными.
Диктатор, наоборот, счёл своим долгом приложиться костяшками к столешнице, он испытал истинное удовольствие, от того, как Грабис испуганно вздрогнул и посмотрел себе за спину.
– Я тоже пропускаю. Посмотрим, что же принесёт нам последняя карта. – Он сделал особый акцент на этих словах, заранее не ожидая ничего хорошего.
Пока Гершель степенно выкладывал перед собой последнюю карту, Рансхофен посмотрел налево и заметил сильно побледневшее лицо Джабара. Он напоминал ныряльщика, которому не хватало