Игра в императора стр. 85
она. – А что, такой мужчина, как ты, может не нравиться женщине?
– Да чем, собственно?.. – Он добросовестно осмотрел себя взором глаз и взором мысленным, и пожал плечами.
– В тебе масса мужества, которое только и жаждет реализации, – пояснила она. – И настоящая женщина это всегда чувствует. А этому, знаешь, очень трудно противиться.
Володя сглотнул.
– У меня никогда в жизни так не было, – сказал он.
– У меня тоже, – с некоторым укоризненным назиданием прозвучал ответ.
Она взглянула на настенные часы и встала уходить, и он ее не удерживал, а даже воспринял предстоящий уход с благодарностью, потому что до прихода дочери оставалось минут десять, пожалуй.
– Телефон дай, – попросил он в прихожей.
– Не надо, – покачала она головой.
– Почему?!
– Это было так хорошо… и неожиданно… как сказка… так в жизни даже не бывает…
– Я не могу больше не увидеть тебя!!! – Он был опять сбит с ног, ошарашен, смят.
– Ну что ты, – она ласково поцеловала его в щеку. – У тебя, конечно, много женщин… ты донжуан, ловелас, бабник, трахальщик, что там еще…
– Нет!!! – закричал Володя.
– Не смеши меня, милый, я не девочка. Будем это считать просто приключением. Но это было самое замечательное приключение в моей жизни, – с искренностью и страстью прошептала она.
– Ты мне позвонишь?
– Не надо.
– Почему?!
– Потому что еще одна такая встреча – и я не смогу без тебя жить. За эти несколько часов все во мне перевернулось, понимаешь? У женщин это не так, как у мужчин.
– У меня тоже перевернулось!
– У тебя семья. Дети.
– Я все равно уеду! – вырвалось у него.
– Куда?
– В Америку! – отчаянно выдал он.
– Говорят, там женщин еще больше, чем здесь, – улыбнулась она и открыла дверной замок. – Мне пора бежать, милый.
И только тут он спохватился:
– Но куда же ты… так?..
Она махнула рукой:
– Схвачу машину… ничего, не простужусь. – И, выскользнув из его объятий, исчезла, защелкнув за собой дверь.
Володя добрел до постели и рухнул в полубессознательном состоянии. Он щипал себя и мотал головой, но на столе стояли две чашки, и два стакана, и окурки в пепельнице были тонкие, коричневые, и ныло тягуче и сладко внизу живота.
Окурки. Он взглянул на часы и стал быстро прибираться, успев даже постелить чистую простынь: «Был жар, вспотел…»
Ну, пот-то высох, и был смыт душем, и видение рядом под душем колыхалось помрачающе; а вот жар не вовсе исчез, прижился в глубине, как рдеющий уголь под пеплом и золой, способный в любой миг дать пламя, яркое, с треском, только раздуй его.
Пришло вдруг письмо от однокашника из Штатов. Однокашник расписывал прелести своего житья и осведомлялся с иезуитской вкрадчивостью, насколько счастливо Володя живет, не мрет ли еще с голоду Питер, и не задумывался ли его старинный друг (вот те раз! ужели друг? а в общем и верно друзьями вроде были – так показалось Володе сквозь ностальгическую дымку годов) насчет сменить место пребывания, рвануть в большой мир?
Володя перечитывал письмо, запивал информацию портвейном, всю суррогатную мерзость которого вдруг явственно ощутил, словно сам побывал в пресловутом «большом мире» и контраст тамошнего и нашего пойла ушиб его, и бетонная мрачность боролась в нем с огненными выбросами надежды.
Уверенность в себе кристаллизовалась в нем, странным образом