Иосиф Грозный стр. 156
откровенное фронтовое блядство, озабоченно доложил:
— Вот пример! Генерал Рокоссовский меняет «фронтовых» жен как перчатки! Разве это не позор? Командующий спит с женщинами, с медсестрами!
Недалекий Мехлис обмишулился. Не знал, что и сам вождь тоже «спит с медсестрой». И когда на странное молчание Сталина Мехлис повторил вопрос: «Что будем делать?» — Сталин, как бы полусмущенно, сказад:
— Чьто дэлать? Завыдоват будэм, товарищ Мэхлис…
Однако в другой раз, получив письмо-жалобу известного писателя и журналиста, что Рокоссовский «задерживает у себя его жену и также известную красавицу киноактрису», Сталин, вызвавший Рокоссовского по фронтовым делам, как бы мимоходом спросил:
— Товарыщ… Рокоссовский… Ви нэ знаэтэ… случайно, чья жена писателя (такого-то)?
— Писателя такого-то…
— Вот и я тоже… так думаю… — закончил Сталин, не углубляясь в суть вопроса.
Жену писателя немедленно вернули в Москву военным самолетом…
И вот сейчас, поглядывая на бравого, моложавого маршала в новых погонах — получил их не столь давно вместе со Звездой Героя Советского Союза за блестящую фронтовую операцию, проведенную вопреки мнению Сталина и Генштаба, — Сталин прикидывал, не назначить ли Рокоссовского командующим всей Берлинской операцией. Этим и было вызвано длительное молчание вождя, ибо к тому же он знал: Рокоссовский стремится к победам малой кровью и тем отличается от всех других его «стальных солдат».
Сталин еще не
выздоровел. Был в маршальской форме, но осунувшийся, похудевший, и форма не делала его моложе, даже молодящимся он не выглядел — просто старик в мундире с золотыми погонами. Он сидел, опираясь на стол, слушал доклад Антонова, часто пил воду с лимоном и вопросы начал задавать непривычно тихим голосом, причем акцент его, столь явный еще в начале 41-го, теперь значительно сгладился, как бы стерся. И голос тоже состарился.
— Щьто потрэбуэтся… щтобы взять этот город… бэз болыцих потэрь? — бросил он первый вопрос. — Война, считайтэ, закончэна. Это… ее послэдный аккорд… И сыграть эго… надо хорошо… Я прощю доложит… какые мэры вы все прынялы… щьтобы избэжять самых нэнужных… и самых горьких потэрь…
Он вздохнул, отпил воды, пожевал губами… Таким маршалы видели его впервые.
— Товарищ Жюков… вам слово.
Собранный, волевой, всегда углубленно важный, Жуков поднялся и начал докладывать: столько-то войск, такая-то артиллерия, авиация… Говорил четко, уверенно, кратко, но Сталин остановил его движением руки:
— Я не об этом спросыл вас… Это нам и так понятно. Нам нужьно… КАК… — Сталин выделил это слово, — добится побэды и понэсти наимэнщие… потэри…
Маршалы переглянулись. Члены Политбюро одобрительно кивали.
Слово попросил Рокоссовский.
— Я скромно полагаю, — сказал он, — что войск, сосредоточенных для удара по Берлину, более чем достаточно. Возможно, справился бы и один фронт. Поскольку мои войска здесь задействованы лишь косвенно (он командовал 2-м Белорусским фронтом), я хотел бы предложить перед наступлением предпринять еще и психическую атаку на противника. Немцы измотаны, и потому есть смысл их напугать. Надо всюду листовками, по радио и другими средствами распространить слух, что против них будет применено новое оружие. Далее, надо сосредоточить на главных ударах всю возможную осветительную технику и после первого артналета включить ее всю плюс всю возможную акустическую технику: сирены, воющие бомбы, ракеты, радиоусилители.
Он посмотрел на недовольно поджавшего губы Конева, на снисходительно слушающего Жукова.
— Как вы… считаэтэ? — спросил Сталин.
— Можно попробовать… Вряд ли много даст…