Иосиф Грозный стр. 163
женщиной, только если она была в рейтузах — так назывались тогда длинные панталоны с резинкой. А Валечка сегодня стирала белье и надела короткие ситцевые трусы.
— Стиралась я, — пытаясь как-то выкрутиться, пробормотала она.
— Всэ, чьто ли… выстырала?
Он отодвинул стул, не стал больше есть и ушел курить на веранду.
Расстроенная Валечка, едва не плача, быстро собрала посуду.
Смотрела на него…
Но Сталин даже не оборачивался.
И тогда она помчалась к Власику. Впервые попросила машину доехать до промтоварного.
— Приспичило, что ли?! — спросил грозный Власик.
— Да. Чулки поехали! — бойко соврала Валя (Сталин не признавал женщин без чулок и летом).
— А-а, — понимающе кивнул. — Скажи Кривченкову. Сгоняй.
Вечером (точнее, уж ночью), подавая ужин, блестела глазами.
И Сталин все понял. Нехотя будто бы погладил, потрогал. Простил.
Так было с ним.
— Отлупыт бы… тэбя… Да рэмня… жялко, — сказал Сталин.
Так было…
А Николай Сидорович Власик страдал, всякий день видя сияющую чистотой и полнотой Валечку. Долго втихую страдал. Какую девку упустил! Отдал! Дурак-дурак! Себе отыскивал. И топил тоску в коньяке-водке. Искал подобную — не находилась. И все, наверное, потому, что такие женщины — женщины для вождей — встречаются лишь в единичных случаях.
Глава двадцатая
НА ОТДЫХЕ
Величие достигается больше хитростью, чем силой. Смирение никогда не ведет к добру.
Осенью сорок шестого, когда уже были завершены обе войны — тягостно долгая Отечественная и блистательно краткая японская, когда завершалась и третья, нигде не объявленная война с «националистами» на Украине, в Молдавии, Белоруссии и особенно в Прибалтике, Сталин вдруг почувствовал себя так плохо, что отменил очередную поездку на юг. Войны кончились, но всегда, что ли, так бывает, что человек, завершивший трудное дело и намеревающийся перейти к долгожданному отдыху, внезапно и непредсказанно заболевает. А бывает и худшее. Так, бывало, кто-то построил дом, забил последний гвоздь — и умер. Но это частный пример. Туго натянутая струна жизни вдруг ослабевает или лопается, и человека, днями и ночами погруженного в свою работу, ответственность, напряжение, ожидание, хватает удар, инсульт — когда-то не было таких определений, как не было и инфарктов, а был просто-напросто «разрыв сердца».
Так и случилось, когда после долгого, нудного совещания по вопросам экономики, хлеба, репараций Сталин вышел из-за стола, хотел приказать подавать чай, но вдруг зашатался, уперся в стол и так, держась за его край деревенеющими руками, качаясь, стоял, не в силах понять, что это такое. Качающимся и застал его Поскребышев. Бросился, подхватил, осторожно повел в комнату рядом с кабинетом. Тут Сталин иногда отдыхал, сидя в кресле или лежа на диване.
— Чаю… чаю… Пуст, — сказал Сталин, пытаясь превозмочь головокружение.
Поскребышев, с видом перепуганного орангутанга, стоял, опустив руки. Такого со Сталиным еще не бывало.
— Чаю! — повторил Сталин.
Чай был подан немедленно. Сталин пил его большими, медленными глотками, жмурился, пыхтел. А потом сказал растерянно стоявшему рядом Поскребышеву:
— Машину. Поэду… В Кунцево.
— Иосиф Виссарионович! Что вы! В таком состоянии? Врачей уже…
— Ныкакых врачей… Я нэ приказывал…
Он сам оделся. Спустился по лестнице (сзади шел Поскребышев). Сел в машину. Власик захлопнул дверцу.
В Кунцево, как всегда, встретила Валечка, которую, видимо, уже оповестил Поскребышев. С тревогой смотрела, как Сталин, словно механически, шел по коридору, старательно ставя