Иосиф Грозный стр. 54
и привычности в одежде и облике. Давно свыкшаяся с этим обслуга молчала. Попробуй тут! Тут не поспоришь. А больной Сталин и вовсе донельзя был крут, раздражителен, скор на расправу, да возражающих ему, кроме Власика, Румянцева и еще коменданта дачи Орлова, не находилось (и те тряслись в душе, когда смели сказать ему свое слово).
Сталин был очень теплолюбив, до болезненности не выносил морозов, в мороз, в холод у него было дурное настроение, и потому на даче и в Кремле топили даже летом. Любил он сидеть у каминов, подкладывать дрова, просушенные и топкие березовые и сосновые чурочки. Дрова, на случай взрыва и
диверсии, проверялись спецохраной, а истопником был дворовый рабочий Дубинин, проверенный и так и этак. Ему, кстати, вождь разрешил мыться в своей бане. И был случай, когда внезапно приехавший Сталин застал Дубинина моющимся.
— Ну, нычего… Ми… подожьдем, мойтэс… — сказал он.
Дубинин же в мыле вылетел из бани и убежал.
Сталин сказал присутствовавшему при этой сцене Кирову:
— Чьто же за дурак… Чэго… испугало? Ми же… нэ страшьные? А?
Для женщин приказал он выстроить другую баню. В ней позднее и мылась поочередно вся обслуга. Баней же Сталин и лечился. Напарившись, прямо в предбаннике пил чай, натирался яблочным уксусом, пил какие-то грузинские настойки на травах.
После гибели Кирова он мылся один. Никого не приглашал. Легенды, правда, гласят, что в военные годы и после мылась вместе с ним и Валечка Истрина… Да только легенды легендами, и кто их разносит и зачем, неведомо…
* * *Сегодня, к вечеру, Сталину было особенно тяжело, грудь заложило совсем, кашель душил — врачи определили крупозное воспаление легких, но в «кремлевку» ложиться он категорически отказался. Пил свои лекарства. Никого не принимал. В мрачном молчании проходило время. Он бросил даже газету, которую пытался читать. Хмуро глядел на дотлевающие поленья в камине. Казалось, и жизнь его так же дотлевала, рушилась. Шестой десяток. И все одна борьба, борьба, борьба… Желающих сожрать — кругом. Ждущих, когда оступится… Вот и сейчас, хотя настрого запрещено сообщать о его болезни, уже шепчутся. Разведка доносит. Да… Давить! Громить надо… до конца эту непримиримую, ненавидящую его Старикову шайку. Прячут ножи за пазухой.
Мелькнуло перед глазами как бы масленое лицо Бухарина, лицо Рыкова с рысьими глазами, жирное, раздобревшее лицо Зиновьева. Был ведь при Ильиче мальчик на побегушках… Помнится, жил, как прислуга, тогда в шалаше, в Разливе… А как раздался, став вождем Коминтерна. Возомнил… Еще бы немного — и не подступись… Успел рассеять их гнездо…. Но не до конца… Сила… Все еще сила! Кирова шлепнули. Очередь теперь только за ним… А тут эта простуда… Только дай согласие на «кремлевку» — залечат… И никак справиться не могу… Лекарства, что ли… не те?
— Тажило, — вдруг вслух сказал он и опять закашлялся.
Вот таким и застала его подавальщица Валечка — больного, ежащегося, сидящего у полупотухшего камина.
— Иосиф Виссарионович! Ужин подавать? Будете кушать?
Медленно повернув голову, покосился сурово на ее цветущую, игривую как бы, простодушно перепуганную, но и явно сострадающую красоту.
«Ах, хороша. Подлец Власик явно для себя отыскивал…»
— Подавать? — У нее дрогнул под фартучком круглый животик, переступили ноги в светлых чулках.
«И ноги у