Библиотека

Истребитель стр. 23

Размер шрифта
-
+
Тема

на этот раз не новым выраженьем.

Иван Васильевич никак не думал, что Марья Игнатьевна может нагрянуть неожиданно, без предупреждения, не знал даже, что у нее есть второй ключ. Он все время относился к ее квартире бережно, чтобы, избави Бог, ничего не разбить и, действительно, не разбил ничего. Правда, ему самому иногда казалось, что при Марье Игнатьевне квартирка была как будто нарядней и уютней; но он перед отъездом собирался произвести уборку и привести все в прежний вид.

Она заглянула в кухню, в коридор, всюду, вернулась и села на стул, сняв с него блюдечко с окурками. Ей хотелось плакать. «Глупо… Из-за квартиры… Все было вздор, он мне не пара, он на двадцать лет старше меня… Что ему сказать, если он сейчас вернется?.. Нет, не надо, чтобы он знал, что я здесь была… Я сама виновата»… Она подумала, не взяться ли сейчас же за работу. Однако привести квартиру в порядок нельзя было ни в час, ни в три часа, и ей все-таки не хотелось, чтобы он ее застал в грубом заштопанном фартуке со щеткой и ведром. Не хотелось, несмотря на раздражение, и смущать его: понимала, что он сконфузится необычайно. «Нет, пусть он лучше не знает. Когда он съедет, найму двух татарок».

На столе

лежала развернутая газета с крошками хлеба и колбасы. Не прикасаясь к ней, Марья Игнатьевна пробежала заголовки: «Отличник трактостроевец Черемченко»… «Сделаем Челябинск благоустроенным городом»… «Воскресники в Полтавской области»… Она вдруг заплакала — без всякой причины.

Вышла из квартиры, не оставив ему никакой записки. «Когда увидимся, поговорим, посмот-рим… Ничего, перееду в Николаев, там все пойдет по-другому. Война кончается, вернутся новые, свежие, интересные люди. Ясно!» Ясно не было, было скучно, очень скучно.

7

Позднее Иван Васильевич пытался литературно описать в дневнике чувства, испытанные им в тот день. Запись все ему не удавалась. Написал сначала, что у него помутилось в глазах. «Кажется и в самом деле помутилось? А впрочем едва ли. Сердце забилось, пальцы затряслись, это». Зачеркнул и написал, что в душе его что-то запело, потом вместо «запело» написал «засветилось». Это было хорошо в литературном отношении, но не выражало того, что он почувствовал. «Два слова: „не злокачественная“ были точно отбиты на машинке огненными буквами», — еще написал он. Несмотря на огненные буквы он все боялся, что не разобрал, не разглядел, не так прочел. Подошел к окну (день кончался): «не злокачественная». Зажег люстру на все три лампочки (три другие включались у Марьи Игнатьевны лишь на приемах): «не злокачественная». Подошел к ночному столику, зажег еще лампу с сиреневым колпачком: «не злокачественная». Он опустился на кровать, вспомнил об уговоре, вскочил, расправил сиреневое одеяло. Вид этой кровати немного волновал его, первые дни он отводил глаза. Теперь подумал о Марье Игнатьевне с восторгом. Ему казалось, что все совершенно изменилось. «Отпало главное препятствие! Отпало! Сегодня же ей все скажу!»

Взглянул на ее будильник, шедший с совершенной точностью, не то, что его часы. Татарин должен был заехать за ним через час, чтобы отвезти его в Алупку: он хотел узнать о своей сакле и условиться о дне возвращения Марьи Игнатьевны. И как раз пришла эта бумага от доктора (который ее продержал у себя

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.