Юнги с Урала стр. 3
Наша троица — Сережка, Митька и я — готовилась к встрече с фашистами серьезно. Где-то раздобыли старый-престарый наган, кирпичной пылью содрали с него ржавчину, с помощью шила и керосина кое-как прочистили ствол, смазали сливочным маслом, завернули в тряпицу и спрятали на чердаке, в укромном местечке. Здесь же находился наш неприкосновенный запас — сухари.
Сначала хотели бежать, даже не завершив учебного года, с наступлением весеннего потепления, но пришлось отложить. Дело в том, что Ольга Александровна предложила нам подумать о вступлении в комсомол.
— Учимся неплохо, почему бы и не вступить! — заявил Сережка.
Он у нас был активным. Хорошо рисовал, участвовал в выпуске стенной газеты. Его карикатуры на наши детские художества (так «Г. Ш.» проказы воспитанников называл) вызывали в интернате целые светопреставления. И быть бы Сережке не раз битым, если бы он хоть однажды допустил несправедливость. Однако этого не было, и Сережка темной, которую ему для острастки не раз обещали, избегал.
— Тебе хорошо, ты рисуешь, активный, тебя примут, — с горечью промямлил я. — А меня могут и не принять…
— А с дисциплиной у нас как? — спросил Митька. — Бежать из детдома собираемся? Не сознаться — не честно. Признаемся — прощай, фронт!
После долгих препирательств заявления с просьбой принять в комсомол все же решили подать, а подготовку к побегу на фронт скрыть. «Бежим не куда-нибудь, а бить фашистов — дело нужное, всенародное, — рассуждали мы. — А коль так, то позже, когда-нибудь, нас за этот неблаговидный поступок, может быть, даже хвалить будут…»
Новую отсрочку побега вызвало полученное мною письмо от матери.
— Уедешь на лето, а как же фронт? — с возмущением спрашивал Митька. — Так можно до того дооткладывать, что и война кончится! Фашистов, значит, пусть другие бьют, так, что ли?
Что я мог ответить? Письмо матери было уже у Ольги Александровны. Согласие на отпуск она дала сразу. Отказаться от посещения родины было нельзя — на станции будет ждать мать. Эх, мама, мама, и зачем ты только задумала эту поездку?
— А что, если я побуду с мамой недолго? Скажу, что разрешили съездить только на несколько дней, а сам вернусь и… махнем на фронт, — предложил я.
— Не сюда вернешься, а встретишь нас на Верещагине! — рассудительно скомандовал Митька. — Другой дороги, кроме как через станцию, на фронт нет. Понял? В интернате тебя будут считать уехавшим с матерью. О побеге никто даже и не догадается. Был золотцем — золотцем и останешься. Так что совершим побег только мы… Понял? — еще раз спросил меня Рудаков.
Мы тут же назначили день встречи на станции.
А через пару
дней я уехал на родину. Не буду рассказывать о том, как я встретил мать, тетку, которые зачем-то надумали измерять мой рост. Убедившись, что он — метр пятьдесят, почему-то сделали вывод, что я крепко подрос, вспоминали войну, проклинали «бандюгу Гитлера» и от души желали ему погибели. Им казалось, что смерть фюрера непременно приведет к концу войны.
— Не случись этого, Леше придется идти на войну, — рассуждала мать.
Мама… мама… Она и не знала, что я только и мечтаю попасть на фронт и уже через несколько дней оставлю их. Доверчивые женщины будут считать, что я уехал в детдом. А на самом же деле