Юность Маши Строговой стр. 2
у меня больше сил. Легла бы и не встала.
— Уф! — громко вздохнул отец.
Видно было, что они оба устали.
— Почему выключено радио? — проворчал отец, вставляя в штепсель вилку. — Слушайте! Слушайте!
Передавали приказ об обороне Москвы.
— Что такое, Кирилл? — воскликнула мать.
— Я говорил! Разве я не говорил вам об этом? — лихорадочно повторял отец. — Москву не сдадут. Ясно, что именно здесь их остановят.
— Кирилл, зачем же тогда уезжать? — робко спросила мать.
— Как «зачем»? Уезжать необходимо. Студенты должны учиться. Мы должны дать им возможность работать нормально.
За весь день они только и виделись в эти полчаса: отец ушел наблюдать за упаковкой учебных пособий, Маша — к себе в институт.
Она не надеялась встретить Митю Агапова. Скорее всего, мобилизован. Маша не имела от него вестей все лето, пока жила во Владимировне.
В вестибюле пусто. Институт эвакуировался. Но в комсомольском комитете толпился народ. Многие ребята — в военных шинелях. Маша подошла к Володьке Петровых, однокурснику, члену комитета. Его воспаленные от бессонницы глаза слезились, но он пытался шутить. Впрочем, шутка получилась не очень удачной.
— Ты понравилась на своем курорте… как его… где ты была…
— Ты не смеешь! — гневно вспыхнула Маша.
— Я была мобилизована на полевые работы.
— Знаю, знаю. Шучу. — Петровых протянул руку: — Давай.
— Что «давай»?
— Комсомольский билет. Сниму с учета. Куда эвакуируешься?
— Как «куда»? — изумилась Маша, забыв, что и вернулась она из Владимировки по вызову отца лишь потому, что семья готовилась эвакуироваться. — Я не еду. Посылайте, куда надо.
Володя Петровых поставил локти на стол и, мигая слезящимися глазами, произнес, не впервые должно быть, короткую, решительную речь.
— Строгова! Не буянь! Кого нужно было послать, послали. Понятно? Кто-нибудь должен учиться. А как же? Постановление правительства. Ну ладно, слушай, не спорь. Где билет? Куда едешь?
Кто-то взял Машу за локоть. Она оглянулась: Митя!
— Не спорь, Маша. Надо будет — пошлют.
Он изменился за эти три месяца. Острижен наголо. Лицо почернело от худобы и загара, черты стали жестче, и какой-то неистовый свет в упрямых глазах.
— Я звонил к вам домой, — говорил он, крепко держа руку Маши. — Ответили, что ты здесь. Такая удача! Я через час уезжаю.
Завыла сирена. Все пошли в бомбоубежище.
— Какая ты, Маша… — улыбался Митя, приглядываясь к ней.
Она поняла недосказанное.
И все время в бомбоубежище, когда они произносили обидно обыкновенные слова, она понимала все, что он должен был и хотел, но так и не решился сказать.
Где-то упала бомба. Казалось, раскололась земля. Стены качнулись. Лампочка мигнула и погасла. Несколько минут было темно.
— Боишься? — спросил Митя.
— Нет.
Подошел профессор Валентин Антонович. Он держал в руке шляпу и, по обыкновению, был опрятно и изящно одет, как будто собрался на лекцию, только землистый цвет кожи и измученный взгляд говорили о бессонных ночах.
— Я вижу своих учеников в военных шинелях! Расстаемся, друзья.
Валентин Антонович взял обеими руками их руки, неспокойно вглядываясь в лица.
— Друзья! Что происходит с миром? Непостижимо! Немыслимо! Они надвигаются на нас,