Юрбен Грандье стр. 41
устами одержимой ответил: «Вот хитрец! Ты же знаешь, что одно из первых условий договора между мною и тобой — это не отвечать по-гречески». В ответ Грандье воскликнул: «О pulchra illusio, egregia svasio!» — «Какой обман, какая ловкая увертка!» Тогда ему сказали, что позволят вести допрос по-гречески, если он прежде напишет, что хочет спросить. Однако последняя из упомянутых одержимых предложила, что будет отвечать на любом языке, какой он выберет, но сделать этого не удалось, потому что едва он начал, как монахини возобновили свои неистовые вопли, их обуяли ужасные и разнообразные конвульсии; они упорно обвиняли Грандье в колдовстве и порче, которую он на них наслал, угрожали свернуть ему шею, если им это позволят, и всячески пытались его оскорбить, чему помешал его духовный сан, а также священнослужители и монахи, изо всех сил старавшиеся совладать с охватившим женщин неистовством. Между тем Грандье без всякого испуга и волнения пристально глядел на одержимых, твердя о своей невинности и моля Господа о защите. Обратясь к его преосвященству и господину де Лобардемону, он сказал, что умоляет духовную и королевскую власть, представителями коих они являются, приказать демонам свернуть ему шею или хотя бы оставить на лице отметину, если он содеял преступление, в коем его обвиняют, дабы тем самым воссияла слава Господа и святой церкви, а он был посрамлен, но только пусть эти женщины не прикасаются к нему, чего не следует допускать не столько из-за увечья, которое может быть ему причинено, сколько для того, чтобы не подвергать церковь коварству демонов, кои могли заключить какой-либо договор с ним, Грандье. Тогда изгоняющие дьяволов, коих было восемь человек, приказав демонам замолкнуть и успокоиться и велев принести жаровню, бросили в нее один за другим все договоры, и тут же всеобщее буйство возобновилось с удвоенным неистовством; смятение было столь неописуемым, крики столь яростными, позы столь угрожающими, что сборище это походило скорее на шабаш, невзирая даже
на место, где оно происходило, и достоинство лиц, на нем присутствующих, из коих наименее потрясенным, по крайней мере с виду, казался сам Грандье, хотя его все это касалось ближе, чем кого бы то ни было. Дьяволы продолжали обвинять его, называя места, дни и часы его встреч с ними, припоминая первые заклятья, что он насылал, его непристойные поступки, бесчувственность, отречение от веры в Бога, но на все это он твердо отвечал, что отвергает их клевету, тем более несправедливую, что она не согласуется с его званием, отрекается от сатаны и всех его дьяволов, не желает их знать и тем более их не страшится; несмотря ни на что, он остается христианином и, более того, особой священной, верует в Господа, и Иисуса Христа; пусть сам он великий грешник, но ему никогда даже в голову не приходило совершать эти мерзости, и неопровержимых доказательств тому никогда получено не будет.
Невозможно описать словами, что тут началось: взору и слуху явилась такая ярость, какой нельзя было даже вообразить, и ничей разум, если только он не привык к зловещим сценам жертвоприношений дьяволу, не в силах был удержаться от изумления и ужаса перед происходящим. Среди всего этого один Грандье оставался самим собою: невозмутимо стоял он, глядя на творившиеся чудеса, и