Юрий Звенигородский стр. 27
Василии Первом, а при Юрии Втором». Этакая несусветная прелесть!
Пир был в разгаре, когда с родительского согласия Юрий попросил дядьку отвести его ко сну. После шумного застолья опочивальня встретила необычайной тишиной. Едва погасла свеча и прикрылась дверь, княжич моментально заснул.
И увидел себя в золотом венце. Этот убор, сверкающий дорогими каменьями, возложила на него красавица Домникея. Она выглядела юной, видимо, той поры, когда еще только переходила из отрочества в девичество. Брови вразлет, нос точеный, уста, как яхонты. «Радуйся, мой свет!» — шепнула бывшая мамка. И принялась украшать своего любимца цветами, целыми снопами цветов…
Юрий проснулся от прикосновения нежных перстов. Над ним и впрямь была Домникея.
— Проснись, соколик! Важная весть! Улучила краткое время прибежать, сообщить. Весь терем на ногах. Заполночь прилетел гонец: старший твой брат Василий Дмитрич бежал из Больших Сараев от Тохтамыша.
— Как бежал? — вскочил Юрий.
— Вместе с дядей вашим Василием Суздальским, тоже оставленным заложником в Орде. Дядю поймали и принял он, как сказал гонец, большую истому. Братец же твой словно в воду канул.
— Вернется? — с надеждой спросил Юрий. Поскольку Домникея молчала, он поведал свой сон. — Может, это предчувствие братней судьбы?
Грудь вывшей мамки взволновалась. Лик озарился радужными мечтами.
— Ежели б золотой венец возложила на тебя государыни-на девка Анютка (княжич передернулся, представив), это бы предвещало большое неудовольствие. А поскольку дорогой убор принят из моих рук, значит, будут тебя уважать и бояться многие, дарить ценными подарками. Только вот уж цветами лучше б не украшала. Они предвещают недолгие радость и довольство.
6В златоверхом тереме имелся покой, куда даже ближним людям вход был заказан. Заветного порога ни разу не переступал и Владимир Андреевич Храбрый. Лишь однажды великий князь уединился здесь со своей супругой: это было перед Донским побоищем. И лишь однажды отец позвал сюда своего наследника: это было перед отправкой Василия к Тохтамышу. О чем шла речь в сокровенных стенах, осталось тайной. Все считали: о деле государственной важности! Обычно же в особом покое государь предпочитал оставаться наедине с собой. В сосредоточенном одиночестве, в неприкасаемой тишине он принимал незыблемые, сверенные с душой решения.
И вот Юрий оказался в этом покое. Отец рано утром заглянул в его спальню и привел сюда. Высокое маленькое окно еще мало давало света. Зажгли свечи на обширном пустом столе. Здесь не было книг, писчих листов, чернил, перьев. Отец не прилежал к чтению, письмом же занимался при крайней надобности. Он приходил в свое убежище не работать, а собираться с мыслями. Два жестких стула у стола, резной поставец в углу, — вот вся утварь. Дабы истопник не входил, печь топилась из перехода. Сейчас белые бока ее источали тепло. Юрий зяб, не то от холодной осени, не то от волнения.
— Сын мой! — начал Дмитрий Иванович. Добрые большие глаза его успокаивали робкого отрока. — Я уж теперь не знаю, увидим ли мы Василия.
Юрий хотел возразить, но отец поднял руку, предупреждая, что надо не говорить, а слушать.
— Вася кстати воспользовался смутой в Орде, — продолжил великий князь. — Тохтамыш восстал на своего благодетеля хана Тимура, властелина огромной азиатской державы. Чем кончится сия пря, посмотрим. Сыну удалось сольстить к себе трех ордынских чиновников. Их имена — Бахты Хозя,