Юрий Звенигородский стр. 33
по уходе Бориса. Юрий медленно засыпал с обидой, что такую важную семейную новость узнал не от брата, не от матери и отца, а от постороннего человека.
Проснулся Юрий с предчувствием, что ему, младшему, уготована судьбой еще более худшая спутница жизни. По неведомо каким важным соображениям предстоит ему жениться не на великой княжне, не на королевне, не на дочке правителя, а на какой-нибудь дальней государевой родственнице, ради семейных уз и хрупкого мира между народами.
После утренней трапезы великий князь вышел из-за стола бок о бок со старшим сыном. Повел его к той самой, — Юрий проследил, выйдя из столовой палаты в теремной переход, — именно к той комнатке, где еще накануне сокровенно беседовал с младшим сыном.
7Прошла Пасхальная неделя, пришли дожди, дождались своего часа. Юрий лежал на лавке, не желая ничем заняться. Дважды заглядывал Васильев дядька Осей, звал упражняться в воинском искусстве. С тех пор, как воротился из Коломны, где исправлял государеву службу, боевой искусник принялся обучать княжичей владеть разными видами оружия, защищаться и нападать. У Юрия к его гордости уроки обычно шли лучше, чем у Василия. Однако же на сей раз он не вскочил на зов наставника, лишь головой помотал:
— Нейду.
В конце концов сам старший брат пожаловал:
— Что сквасился Гюрга?
Юрий потер икры ног:
— Здесь больно. И в поясе.
Василий поругал мокрую весну, предсказал, что братнюю немоготу излечит улучшение погоды, и ушел, озабоченный неведомо чем.
Когда приболевший княжич не появился в столовой палате ни днем, ни вечером, пред ним явился дядька Борис, только что прибывший из Звенигорода.
— Что с тобой, господин?
Юрий вяло ответил:
— Да так: голова болит, познабливает. — И спросил: — Звенигород-то после Тохтамыша отстроился?
— Еще б ему не отстроиться! — усмехнулся дядька. — После разора семь лет прошло. Тебе уж ныне пятнадцать. Вьюнош! А тогда-то был отроком. Э! — внимательней взглянул Галицкий. — Приопух ты. Веки набрякли. Дай, лоб потрогаю… Уй-юй-юй!
Разостлал постель. Помог разоблачиться, пообещал позвать лекаря.
После общей вечерней молитвы в Крестовой все великокняжеское семейство собралось у одра больного. Он же видел пришедших, как сквозь туман. Слабо. Слышал голос родителя, вспомнившего давнюю московскую гостью — язву:
— Вдруг ударит, как ножом в сердце, в лопатку или между плечами. Огонь пылает внутри. Крове течет горлом. Обуревают то пот, то дрожь. У иных пухнет на шее, бедре, под скулою, пазухою. Десять здоровых приходилось на сто болящих.
— Ох, некстати такие речи! — прервала матунька. — Нет у Георгия всех тех примет.
Княжич знал, почему всполошился отец. Ведь дядя, великий князь Симеон, помер тогда от беспощадной болезни. Сам Юрий в детстве слышал, как посетила она Смоленск: осталось в нем всего пять человек. Вышли и затворили город, полный непогребенных. Хотелось крикнуть: «Бегите от меня все!», но язык не повиновался.
— Высунь-ка, покажи язык, — попросил немец-лекарь Сиферт. Помог извлечь из запекшихся уст. Сказал невесело: — Ярко-красный. И беловатый налет на кончике…
Юрий с трудом промолвил:
— Он при высовывании как бы спотыкается о края зубов.
Лекарь велел всем выйти. Юная княжна Марья в дверях сказала:
— У братца кроличье лицо!
Долго длился бурный разговор в теремном переходе. Не разобрать было слов.
Сколько времени истекло, прежде чем сызнова отворилась дверь? За ней —