Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию стр. 117
смертельное отвращение к этой бессмысленной дуэли. В конце концов, он должен был уступить; условия Пушкина не менялись. Согласились драться на пистолетах. В России не сражаются иначе; в дуэли на пистолетах сражен Лермонтов, пуля убила и этого поэта ― наследника гения Пушкина.
В тот же день поехали к месту поединка; оно было выбрано по ту сторону Невы, в полуверсте от реки, недалеко от последних домов. Зарядили пистолеты.
Пушкин лично наблюдал за вложением зарядов для уверенности, что пули окажутся в стволах.
Отмерили 30 шагов. Противники должны были стреляться, сходясь. Каждый из них имел право сделать 10 шагов, что на 10 метров сокращало дистанцию огня. Дантес оставался на месте. В то время, когда Пушкин еще шел на него, он выстрелил. Пушкин сделал восемь шагов; значит, Дантес стрелял с 22-x шагов. С выстрелом Пушкин упал, но, поднявшись, тотчас прицелился в противника и тоже выстрелил.
Дантес ожидал выстрела, прикрыв свое лицо разряженным пистолетом. Пуля Пушкина пробила ему мышцы предплечья и сорвала пуговицу с его одежды.
― Начинаем сначала! ― сказал Пушкин.
Но едва он произнес эти слова, как силы оставили его, и он снова упал. Дантес кинулся, было, к нему, но ненависть возобладала над раной: Пушкин рукой показал, чтобы тот не подходил. Дантес повиновался.
Тогда два секунданта обследовали ранение Пушкина. Пуля вошла в правую часть живота между ложными ребрами и печенью и застряла во внутренностях. Пушкина перенесли в его экипаж и повезли к нему домой.
Было шесть часов после полудня. Его камердинер получил хозяина с рук подполковника Данзаса, тоже взял на руки и понес по лестницам.
― Куда нужно нести месье? ― спросил камердинер.
― В мой кабинет, ― ответил Пушкин, ― и постарайся, чтобы жена меня не увидела.
Мадам Пушкина всего не знала.
Пушкина внесли в его кабинет. Он встал на ноги и стоял, опираясь на стул, пока с него снимали верхнюю одежду и его окровавленную рубашку и пока меняли белье; после этого он лег на диван.
В то время, как камердинер накрывал его простыней, Пушкин услышал и узнал шаги своей жены.
― Не входи! ― крикнул он, ― У меня важный гость!
Но она, настороженная чем-то, вопреки запрету, вошла.
― Боже милосердный! Что с тобой? ― спросила она, увидев его бледным и в постели.
― Мне неможется, и я прилег на диван, ― ответил Пушкин.
― Хочешь, пошлю за врачом?
― Да, за Арендтом; напиши ему записку.
Это был способ заставить выйти мадам Пушкину; она и, правда, вышла.
В ее отсутствие Пушкин сделал необходимые распоряжения камердинеру.
Слуга должен был, если не найдет Арендта, идти к Шольцу и Жадлеру, двум другим знакомым Пушкину врачам, и сообщить о случившемся двум его друзьям ― поэту Жуковскому и доктору Далю, врачу, но более литератору, чем медику.
Ни Жуковского, ни Даля, ни Арендта дома не оказалось; камердинер разыскал только Шольца и Жадлера. Оба примчались. Заставили выйти Данзаса и мадам Пушкину, а вернее, Данзас увел мадам Пушкину, и два доктора обследовали рану.
― Я чувствую себя очень плохо, ― сказал Пушкин, в тревоге обнажая рану перед глазами врачей.
Шольц подал знак Жадлеру, и тот вышел, чтобы послать за набором хирургических инструментов. Оставшись один на один с Шольцем, раненый спросил:
― Что вы думаете о моем положении? Оцениваем его, говорите открыто.
― Не могу утаить от вас, что оно серьезное, и что ваша жизнь в опасности, ― ответил Шольц.
― Говорите яснее. Я ― мертвец, не так ли?
― В нужный момент, почту долгом ничего от вас не скрыть. Но подождем Арендта; это очень знающий человек, и мы оба, очевидно, придем к единому мнению. Хороший или дурной, наш общий вывод придаст вам большую уверенность.
― Je vous remercie ― Благодарю вас, ― сказал Пушкин по-французски; ― вы поступаете как честный человек. Мне нужно утрясти домашние дела.
― Не хотите ли вы, чтобы об этом известили кого-нибудь из ваших родных или ваших друзей? ― спросил Шольц.
Пушкин ничего не ответил, но, повернув голову к своей библиотеке:
― Прощайте, мои добрые друзья, ― сказал он по-русски, но нельзя было понять, к мертвым или живым друзьям он обращается.
Немного погодя спросил:
― Как вы думаете, проживу еще час?
― О! Всенепременно; а теперь и я спросил бы вас о том, не будет ли для вас приятно, как я думаю, увидеть кого-нибудь из ваших, месье Плетнева, например: он здесь.
― Да, ― отозвался Пушкин,