Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию стр. 698
Что вы хотите! ― отвечает приходский священник. ― Я собрал это из того лучшего, что у меня есть.
― Как, из лучшего?
― Да.
― Понятно, а знаешь ли ты церковный язык.
Старославянский язык смахивает на сербский говор.
― Очень плохо.
― Тогда скажи, какую молитву ты читал?
― Гм! Определенной молитвы не было.
― Что же было тогда?
― Я читал из «Отче наш», из «Аве», из литаний и всеми усеченными молитвами-уродцами, как видите, закончили службу.
Во время одной из своих поездок император Александр останавливается у приходского священника. Того не было на месте; император обратил внимание на брошенную в угол и покрытую пылью книгу; это была Библия. Император вкладывает между ее страницами три тысячи рублей и кладет том туда же, где он лежал.
Входит священник. Между ним и императором происходит разговор.
― Как часто вы читаете Евангелия? ― спрашивает его император.
― Каждый день.
― Не пропуская ни дня?
― Ни дня.
― С чем вас и поздравляю, ― говорит император. ― Это очень полезное чтение.
Через два года он снова едет через ту же деревню, заходит к тому же священнику, видит Библию на том же месте, раскрывает ее и забирает свои деньги.
― Ты отлично знаешь, что не читаешь Евангелий, скотина! ― говорит Александр, тыча ему в нос Библию и деньги.
И император на глазах остолбеневшего священника кладет деньги в свой карман.
Всем в России известны невежество и коррупция греческого [православного] духовенства, все его презирают, и все его почитают и целуют ему руку.
Когда я увидел вытащенную на берег снасть, нагруженные уловом корзины, рыбаков и лошадей, которые направились к другому месту, я вошел в воду, добрался до судна и нашел свою одежду в том же углу, где ее оставил.
Наступило время нашей высадки.
Перекинули трап на широкие мостки на озере, и мы сошли на берег. Более чем умеренный обед накануне и утреннее купанье возбудили во мне зверский аппетит. Мы пришли к постоялому двору монастыря; у всякого мало-мальски известного монастыря есть постоялый двор, где останавливаются паломники и паломницы. Нам приготовили завтрак, в котором съедобной была только рыба, выловленная на наших глазах.
Черный хлеб, что теперь представлялся пирожным на столе графа Кушелева, здесь, сырой в середине, внушал мне неодолимое отвращение. Я завтракал неочищенными огурцами, кисшими и перекисшими в соленой воде, ― премерзким блюдом для французских, но полным смысла для русских дворцов, корками хлеба, рыбешками и чаем.
Чай искупает все.
После завтрака, мы поинтересовались, какие экскурсии мы могли бы совершить по острову; как цель прогулки нам назвали Конский камень. За ним, похоже, стояло некое предание и, следовательно, привлекало меня. Мы взяли гида и пошли вдоль небольшого монастырского кладбища, где трава и полевые цветы наполовину скрывают могильные камни; растения, в частности, такие: черника (vaccinium myrtillus), медвежье ушко (hicracium auricula), золотая розга (solidago virquora), тысячелистник (achillea millefolium); все прикрывает землянику. Весной, если вообразить, что в Финляндии бывает весна, среди этой травы увидишь много фиалок, а землянику ― к концу июня.
Что касается деревьев, образующих леса Коневца и Валаама ― двух наиболее лесистых островов озера, это ― сосна, береза, липа, платан, клен и рябина.
После кладбища мы пошли по аллее, которой не миновало некоторое величие. В начале аллеи стоял большой греческий [православный] крест, что в отражаемых лучах солнца казался серебряным. Приблизившись к нему, увидели, что просто он весь из жести. Крест установлен над могилой, на нем читается такая надпись:
«Помяни меня, Господи, когда приидет царствие Твое!
Князь Николай Иванович Морелов,
родился в 1780-м, умер в 1856 гoдy».
На пригорке узнается церковь, открываются пленительные дорожные просветы в голубых и белесых от густых испарений тонах, чего я не видел нигде и что объясняет мечтательность финской поэзии. Слева раскинулось хлебное поле с очень бледными васильками. Справа выкошенная прерия пропитала воздух чарующим деревенским запахом, острый привкус которого памятен с детства.
Мы взяли влево и, пройдя хлебным полем, вошли в лес.
Примерно через версту показалось, что земля, вдруг, исчезла у наших ног: характер местности совершенно преобразился. Ничего подобного я не видел с тех пор, как нахожусь в России. Я мог бы подумать, что оказался в Швейцарии. Мы соображали, как спуститься в лощину, полную туманной утренней прохлады и прозрачных теней, когда наш гид позвал нас к деревянной лестнице в сотню ступеней; спустились по ней и оказались в глубине небольшой долины, очарование которой не передать ни пером ни кистью. Деревья, которые