Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию стр. 740
тетеревов и куропаток, мы прихватили к завтраку часть этих припасов; и это наше богатство, образованное, благодаря погребу Нарышкина, откуда в ящики повозки было переложено всякое разнообразие, вкупе с богатством хирурга придало ему отваги испросить у нас позволения ― пригласить к столу несколько товарищей. Разумеется, разрешение было дано. Но, несомненно, в товарищах у него состоял весь офицерский корпус, так как через час все, кто носил эполеты с бахромой и без, от младшего лейтенанта до подполковника, переполнили его необъятный салон. Каждый принес, что сумел раздобыть, таким образом, наше пиршество достигло размаха свадеб Каны, а по закускам ― свадеб Гамаша.
Это еще не все: по приглашению, в свою очередь, прибыла музыкальная команда, и под нашими окнами вдруг грянул огромный духовой оркестр.
Мы пили кофе, когда, ровно в полдень, предупредили, что пароход причалил и ждет нас. Пароходы ― мессье, которые быстро утомляются ждать, поэтому мы поспешили опорожнить рюмки и вышли, взявшись под руки, друзьями, как если бы знали друг друга 20 лет. Оркестр, который, понятное дело, не был обойден вниманием и много получил от наших щедрот, завидев, что мы направляемся к пароходу, почел за лучшее, что мог он сделать, это сопровождать нас туда. Он и последовал за нами, оглашаясь самыми веселыми мотивами. Все население Калязина, который никогда не видывал подобного празднества, шло за оркестром.
Мы поднялись на борт, к великому удивлению пассажиров, что задавались вопросом, кем были путешественники, в честь которых могло греметь такое многократное «ура» и могли так реветь взбешенные трубы. Но их удивление удвоилось, когда увидели, что офицеры прошли по трапу, ведущему на пароход. Оркестр, играющий без передышки, последовал за офицерами. И самый веселый из общества крикнул мажордому:
― Гарсон, все шампанское, что есть у тебя на борту!
Капитан подумал, что пора вмешаться.
― Господа, ― подобострастно обратился он к офицерам, ― имею честь обратить ваше внимание, что мы отправляемся через пять минут, и в этом случае, разве что вы едете с нами до Углича…
― Дельно, ― сказал я, смеясь, ― почему бы вам ни прокатиться до Углича?
― Да, да, идем в Углич! ― закричали самые удалые из общества.
― Господа, ― сказал подполковник, ― напоминаю вам, что без разрешения полковника вы не можете сделать подобную каверзу.
― Хорошо, направим депутацию к полковнику! ― закричали офицеры.
― Это было бы лучше всего, но полковника нет в Калязине.
― Хорошо, дайте нам разрешение в отсутствие полковника.
― Господа, это выше моих полномочий.
― О, командир, командир! ― заговорили все умоляющим тоном.
― Невозможно, господа; не могу вам дать такое разрешение.
― Командир… ― сказал я, в свою очередь.
― Но, ― добавил командир, ― я могу дезертировать, как и вы, и понести такое же наказание, что и вы, отправляясь с вами провожать до Углича господина Дюма.
― Ура командиру! Да здравствует командир! В Углич! В Углич!
― С оркестром? ― спросил я.
― Отчего же нет? ― ответили офицеры. ― Музыка, алле!
― А, черт возьми! ― вскричал Деланж, бросая вверх свою шляпу. ― Пусть боярин говорит, что угодно; я тоже, я дезертирую, еду до Углича.
― Сколько бутылок шампанского, мажордом?
― Сто двадцать, господин офицер!
― Что поделаешь! Не много, но довольно, чтобы похмелиться. Ставь 120 бутылок.
― В таком случае, господа, можем отправляться? ― спросил капитан.
― Как хотите, старина.
И мы отчалили в шуме труб и пробок шампанского, которые взлетали вверх. Каждый из этих милых сумасбродов рисковал получить две недели ареста ради того, чтобы остаться со мной дольше на пять-шесть часов.
Нужно видеть, как русские пьют шампанское, грузины ― кахетинское и флорентийцы ― напиток «Тетуччьо», чтобы оценить вместимость некоторых привилегированных желудков. Я воспользовался первым, какой осенил, предлогом, позволяющим выйти из игры и удалиться от действия к покою. Поэт Лермонтов давал здесь такую возможность.
Русские, вчера рожденный народ, еще не имеют ни литературы, ни музыки, ни живописи, ни национальной скульптуры; у них есть лишь поэты, музыканты, художники и скульпторы, но их не так много, чтобы сформировать школу. Впрочем, люди искусства в России умирают молодыми; можно сказать, что древо искусства пока недостаточно сильное, чтобы растить свои плоды до созревания.
Пушкин был убит на дуэли в 37 лет [1799―1837].
Лермонтов был убит на дуэли в 26 лет [1814―1841].
Гоголь, романист, умер в 42 года [1809―1852].
Иванов, художник, ― умер в 51 год [1806―1858].
Глинка, музыкант, умер в 52 года [1804―1857].
Лермонтов, кого я уже назвал, ―