Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию стр. 9
касается правой рукой донских казаков, а левой ― казаков уральских, которая, повернув голову, теряется взором в необъятных степях татар-киргизов, где волны зелени так же подвижны и равномерны, как валы Каспийского моря.
Там остановимся на несколько дней, чтобы снова увидеть этих длиннобородых людей в островерхих колпаках и широких красных панталонах, пика, лук и колчан которых были ужасом нашего детства, то есть тех самых людей, кого снежная буря сорвала с окраин Азии, Туркестана и бросила, как во времена Аттилы, на наши равнины и города; поохотимся на дрофу верхом на маленьких лошадках, ведущих родословную от тех, что грызли кору деревьев Булонского леса и пытались сорвать с пьедестала бронзовую статую Наполеона; затем, когда осмотрим огромные рыбные ловли, поставляющие осетров, плотью каждого из которых можно накормить целую деревню, стерлядей, цена за каждую из которых составила бы богатство семье, пересечем степи ногайских татар, посетим Кизляр, Дербент, Баку; достигнем, может быть, Персии, но наверняка поплывем Кавказом до Тифлиса.
Передохнем немного в «теплом городе», названном так, благодаря его серным баням. Покажемся в окне нашего друга ― барона Тиссо, консула Франции и посмотрим шествие Европы в Индию, а Индии в Европу. Мы ― на их пути, в столице Грузии, в резиденции королей Картли. В XII веке Чингисхан, в 1576 году Мустафа-паша ее взяли и разгромили. Две сотни лет спустя ее разрушил Ага-Мохаммед-хан; наконец, русские ее взяли в 1801 году и отстроили. Сегодня это великолепный город с 60 тысячами жителей, двумя архиепископствами ― грузинским и армянским, прекрасным кафедральным собором, казармами и базарами.
Мы у подножья Кавказа, и нам предстоит пройти перед скалой, где был прикован Прометей, и посетить лагерь Шамиля ― другого титана, который так же, как отлученный от церкви Иов боролся в своем бурге против императоров Германии, борется в своих горах против царей России. Знает ли наше имя Шамиль, и позволит ли нам переночевать под пологом своего шатра? Почему бы нет? Бандиты Сьерры хорошо знали мое имя и легко позволили нам провести три ночи в своих шалашах.
Нанеся этот визит, спустимся в долины Ставрополья; оставим справа калмыков-татар, слева ― черноморских казаков; задержимся в Ростове, на Азовском море, древних Palus Mеotides (лат.) ― Проточных болотах; сядем на барку и отправимся с визитом в Таганрог, где Александр умер от раскаяния, может быть, от угрызений совести; в Керчь, древний Пантикапей милетцев, где покончил с собой Митридат, преследуемый римлянами; там снова сядем на пароход, который предоставит нам два дня в Севастополе, вновь возьмет на борт, чтобы препроводить в Одессу, и высадит нас не дальше Галаца.
Тогда я окажусь во владениях моих старинных друзей, господарей Ясс и Бухареста ― Стурдца и Гика; будучи проездом, пожму руку современному каим-макaму, которого я знал ребенком, но уже с титулом князя Самосского; так я увижу, всегда ли воюют Землин и Белград; я поднимусь до Вены; осмотрю там Шёнбрунн, дворец-усыпальницу; Ваграм, равнину с жуткими сувенирами; остров Лобау, где Наполеон получил от реки, которую, как Ксеркс, хотел посадить на цепь, первое предостережение судьбы.
Вена, это ― Париж, через три дня я буду среди вас и скажу вам, дорогие читатели:
― За два месяца я проделал путь в три тысячи лье; узнаете меня? Вот он я.
На этот раз не станут говорить, что я не ездил; когда эти строки поступят в типографию, я буду уже два дня в дороге.
ПрологПрежде чем отправиться в путь, следовало бы познакомить вас с нашими компаньонами по путешествию.
Если в течение последних двух месяцев вы проходили случайно между полуночью и четырьмя часами утра по площади Пале-Руаяль, то вы должны были видеть нечто такое, что повергало в изумление кучеров фиакров и подметал, единственных человеческих существ, которые имели право бодрствовать в такие часы. Это ― весь второй этаж отеля «Трех Императоров» с балконом сплошь в розовых кустах, камелиях, рододендронах и азалиях, освещенных a giorno (итал.) ― как днем и оставляющих незагороженными для притока воздуха и ночной прохлады четыре настежь распахнутые окна, словно Сивори не играл свои очаровательные этюды на скрипке или Ашер ― дивные мелодии на пиано. В этом салоне, а сквозь открытые окна и распустившиеся цветы с улицы видна дюжина мужчин, которые беседуют, прохаживаются и жестикулируют, говорят об искусстве, литературе, политике, о том ― о сем, обо всем за исключением кошелька и биржевой игры; говорун, заметим, ― явление более редкое, чем принято считать, его нигде не встретишь кроме как во Франции, и даже во Франции, чего