Измеритель стр. 389
– это была отдельная история), но иначе его после такого подвига не звали, и, наверное, даже забыли его настоящее имя. Остряки, несмотря на то что история была давняя, не упускали случая и подтрунивали над ним. Мол, следующим подарком по значимости, теперь уже жене, должен быть, как минимум, член ящера.
Нисколечко не обидевшись и поржав вместе со всеми над старой шуткой, Ромео начал:
– Значит, сидят в баре, таком, как этот, три сталкера. И хвастаются. Один говорит: «Иду я, значит, а на меня ящеры… целая стая. Я с одного ствола бабах, с другого бабах. Всех положил». Второй: «Это что, я иду, смотрю термитник, и весь рой на меня. Я комбез быстро скидываю, и за него хоп, и спрятался, а термиты думают, что я внутри, – понабились туда, я хлоп, комбез быстро застегнул, так и привел его в бункер за руку». Третий сидит и молчит. Друзья его спрашивают: «А с тобой что интересное было?» «Да, было, – говорит. – Иду, – говорит, – а на меня целая стая волколаков. Я с одного ствола бабах, с другого бабах, пистолет разрядил, гранты все покидал, только половину стаи уложил… Вот! А остальные на меня. Еле успел на дерево залезть. Сижу на дереве – ни жив ни мертв. А волколаки внизу ходят, зубами клацают, а зубы, вы ж видели, с палец длиной. Ножи, а не зубы. Вот и начали дерево перегрызать. Грызут, а я на самом верху… Вооот! Дерево затрещало и начало наклоняться. Изловчился я и прыг на соседнее. Еле зацепился. А волколаки за второе дерево принялись. Я смотрю, что до следующего дерева не допрыгну – далеко, но деваться некуда… Раскачался я и как прыгну, и… не долетел. Рухнул прямо на землю». Другие сталкеры разочарованно: «Да ну! А волколаки?» Сталкер помолчал и задумчиво произнес: «А че волколаки – сожрали».
Смех в десяток глоток потряс помещение. Бармен выскочил из закутка, прижимая к груди бутыль с мутной жидкостью. Подумал, наверное, что рушится потолок.
Посмеявшись над старым, но действительно хорошим анекдотом, Максимыч встал и, положив на стол в «общак», как принято в сталкерском кругу, монету, собрался уже уходить.
– Максимыч, как, уже уходишь? Оставайся, хорошо же сидим, – Молодой был явно огорчен.
– Да дело у меня одно, не хочу оставлять его на потом… сам понимаешь, завтра может быть все, что угодно. И тебе советую, если хочешь со мной пойти, не засиживаться. Завтра мне твоя головная боль не нужна.
– Да, конечно, я понимаю.
«Что он там понимает, когда я сам ничегошеньки не понимаю», – приняв фразу на свой счет и с такими мыслями выйдя из «Тарантаса», он, наконец, направился к Алине. Разговор, как бы он ни был неприятен, откладывать больше нельзя. Не может Максим больше оттягивать объяснение с Алиной, мучает его эта неопределенность. Правда, неопределенности как раз и не было. Для себя он уже все решил, только как это «все» сказать Алине, не знал. Рюмка не особенно помогла – добавила смелости, но слов, хотя бы тех, с которых следовало начать, не находилось. Как было их круглый ноль, так и осталось. А те, что он понапридумывал себе, казались фальшивыми