Кайнокъ стр. 105
ерш ему в селезенку — достал из подполья водку. Под нежирную закуску повело голову кругом, стало клонить ко сну. А тут еще кто-то веселый подвернулся. Федор не видел его никогда…
Только на другой день опомнился Якитов, ужас перехватил разум и волю. «Эх, упился бедами, опохмелился слезами!»
Первой его мыслью было — пойти в комендатуру и отдать себя в руки правосудия. Будь что будет, что заслужил. Этой мысли хватило до вечера. А ночью ему казалось разумным проникнуть тихонько в казарму, притвориться, будто ничего такого не было. Весь следующий день он убеждал себя, что обдумывает этот план, и когда начало казаться, что он учел все случайности и мелочи, вдруг откуда-то наваливались сомнения — возможно ли это вообще.
Затравленным волком Якитов метался от флажка к флажку, то оживляясь новым фантастическим планом, то впадая в отчаяние. Календарь испещрялся крестиками, день за днем перелистывались, как страницы тяжелой книги, и он понял, что чем дальше заходит в своем падении, тем короче и зыбче становится надежда на снисхождение. Горький удел вставал перед ним со всей неотвратимой обязательностью, и он отдался во власть случая. Больше недели он мыкался у родственников, пока не услышал до свету раздраженный женский шепот: сколь еще кормить дармоеда? То ли брат, то ли сват громко вздыхал в ответ и в каждом его вздохе угадывалось полное согласие с женой.
Якитов сделал вид, что ничего не слышал. Чем больше запутывался он, тем жестче и беспощадней становился страх, перехлестнувший и волю, и разум.
Однажды вечером в дом постучали. Якитов нырнул за печь, заслонился шубой. Вошли двое. Судя по тяжелым шагам — в сапогах, спросили, нет ли в доме посторонних. Женщина молчала секунду. Но Федору показалось, что она молчала вечность. Он даже представил ее острое книзу лицо со вскинутым подбородком, повернутое в его сторону, и выразительный взгляд, который точнее слов поясняет, где и кого надо искать.
Ночью он ушел из города. Взял на берегу чужую лодку, перемахнул через реку. Идти по мосту не решился. Платный понтонный мост охранялся круглосуточно…
— Сколько вас таких в горах? — спросил Пирогов, чиркая сухим пером по крышке стола.
— Это кого же?
— Неясно говорю? Сколько вас, дезертиров, трусов, прячется там, где были вы?
— Один я.
— Oii ли?
— Честное слово.
— Ваше слово немного стоит.
— Один я был, — с мрачной решимостью повторил Якитов, поднял на Пирогова глаза.
— Значит, вы один увели корову?
— Какую еще корову?
— Вашу собственную.
Якитов наморщил лоб, не совсем понимая, о чем говорит этот человек, закутанный в шинель по самые уши.
«Лукавит? Притворяется? Ваньку валяет? — подумал Корней Павлович. — Но уж больно хорошо выходит это у него. Будто не первый раз… А между тем — первый. Раньше не привлекался…»
Порылся в столе, не нашел, что искал, позвал дежурную.
— Заявление о хищении коровы мне.
Она принесла согнутый пополам лист. Пирогов расправил его, положит на стол перед Якитовым.
— Почерк знаете такой?
Лист качнулся на сгибе, как весы, наконец улегся, вскинул вверх легкую половинку. Якитов вытянул шею. Задранная середка загораживала текст.
— Возьмите в руки, читайте.
Он никогда не видел почерк жены. До замужества она три года ходила в школу, он знал об этом по ее проказливым рассказам, к писанине не тянулась, и если