Кайнокъ стр. 31
цена быстрее дисциплинирует охотников переписываться. Но охотники не проявляли большой сообразительности. Хуже того, среди них укоренилось мнение, будто доплатное письмо надежней, чем обычное с маркой: какой резон почте терять рублевку… Пользовались «доплаткой» и шутники. Наметив «жертву», они ежедневно подсылали ей рисованного петуха с подписью типа: кукареку — рубля нету.
Такая история. И понял Пирогов, что письмо было опущено в ящик «потом», после того, как Якитов бежал из части… Что ж, оно могло содержать ответы на многие вопросы.
Корней Павлович развернул треугольник. Заглянул в него. Спохватился — не переусердствовал ли, не поспешил ли для простого любопытства и протянул его Василисе.
— Если можно, прочтите. Вслух, для меня.
— Да уж читайте. И я с вами послушаю.
Письмецо было коротенькое: набор поклонов теткам, дядькам, бабкам, свояченице, свахе, крестному, крестной. «О родителях не вспомнил, — заметил Пирогов. — Что-то у них сложное в родне». Дальше Федор сообщал, что жив, здоров, спрашивал, как растут мальчишки, сильно ли озоруют. И лишь в самом конце, как крик, как стон: наткнулся рылом на кулак, жить не хочется.
— Что за кулак?
— Предчувствие было ему. — Василиса снова промакнула слезы.
— Да нет, пожалуй, не предчувствие. Тут какая-то беда случилась. Что-то нехорошее — верно! Рылом — на кулак. До письма было это.
Василиса залилась плачем, запричитала тоненько. Ничего-то не поняла, но как измучилась, как не ожидала хорошего для себя, так и не почувствовала ничего утешительного из того треугольника. И сразу, как цыплята на кудахтанье квочки, в дверях показались мальчишки. Они были похожи, видимо, на отца. У Василисы волосы серо-пепельные с завитушками у висков, лицо продолговатое, глаза, как два замутненных озерка; взгляд нетвердый, уклончивый, будто стыдливый. А пацаны черноволосые, смуглые, мордашки широкие — кошачьи, глазенки цыганские, быстрые, смышленые, глядят бесстрашно, в упор.
Пирогов попытался представить по ним Федора. Увидел энергичного, строптивого — не перечь, а то вспыхнет и не скоро прогорит. Матери и отцу не уступает… Только как это увязать с дезертирством: трусостью, низостью, предательством?
Оглядел стены — нет ли портрета или фотографии. Увы! Лоскутные коврики над кроватями, зеркало в старинной резной раме, круглая тарелка репродуктора, часы-ходики… Небогато жили, наперед не копили. Может потому и дал Федор деру, что защищать нечего ему?
— Ладно, — сказал Корней Павлович. — Перестаньте слезы лить. По живому-то… Живой он. Живой, слышите?.. Успокой-тссь. Я поговорю с мастером, уладим сегодняшний день, но вы уж в дальнейшем постарайтесь сдерживать себя. Всем нынче трудно. А теперь о деле… Ваше заявление о пропаже коровы. Ищем, но пока утешить вас нечем… И второе, к нам прибилась партия эвакуированных из Ленинграда. Женщины, дети. Им негде жить.
Он сделал паузу, наблюдая, как она отнесется к его словам. Она истолковала заминку недостаточным ее вниманием, подняла на него глаза, кивнула, хотя он еще не сделал предложения.
— Нам необходимо расселить их, — продолжал Пирогов. — Мне кажется, у вас могла бы остановиться… женщина с ребенком.
— С ребетенком? — ахнула она. — Свои вон…
— А мы вам такую… няньку лет десяти.
Василиса подумала. И согласилась.
— Только вы их придержите чуток. Срам хоть уберу в избе.
«Якитова дома нет. И не ожидает его Василиса. Иначе заупрямилась бы. Не приняла бы посторонних…»
Глава восьмая
Брюсов протянул четыре больших листа, исписанных с двух сторон. Бумага была из какого-то