Как кошка с собакой стр. 9
вареву, окатив эльфа горячими брызгами. Но он этого почти и не заметил.
— Ты как меня назвал? — растерянно спросил он.
— Лан, — недоуменно повторил кукольник. — Тебе не нравится?
— Нравится, — ответил эльф. — Но у меня права такого нет — зваться именем Младшей Ветви. Я его ничем покуда не заслужил.
— Заслужил? — переспросил Бонкер. — Ты о чем?
Эльф вздохнул: разговор предстоял непростой. Прежде, чем пуститься в объяснения, он снял котелок с огня, накрыл его крышкой и отставил в сторонку — и лишь тогда заговорил.
— Имя Младшей Ветви, короткое имя… оно у нас просто так никому не дается. Бывает, целую жизнь проживешь, а не заслужишь. Каким именем тебя от рождения нарекли, с тем и останешься. Чтобы близкие друзья и родня называли тебя коротким именем, и то надо что-то важное сделать. Выдающееся. А уж если кого всенародно Младшим именем зовут… это уже не просто выдающееся что-то, это целый подвиг совершен! Такой у нас обычай. А у вас иначе?
— Иначе, — усмехнулся старик. — Я понял, Лан. Это хороший обычай. Но у нас иначе. Мы называем коротким именем детей, возлюбленных, близких друзей, учеников. Тех, кто согрел наше сердце.
— Согреть чье-то сердце, — встрял неугомонный Младший, — это ведь тоже заслуга. Разве нет?
— Да, — твердо ответил Иланги. — Заслуга. Ты прав, Младший. И… это
тоже хороший обычай.
* * *Летние дни, обычно такие долгие и неспешные, словно задались целью миновать как можно скорее. Города и деревни, рыночные площади и трактиры мелькали один за другим, едва ли не сливаясь воедино, и все чаще Иланги, а не Бонкер, вместе с Младшим заставлял публику ахать и смеяться. Бонкер же смотрел на их двуединство, смотрел и не мог понять — отчего он не ощущает ни малейшей горечи. А ведь должен бы, казалось. Ведь это последнее лето Бонкера-кукольника.
Но нет. Горечь будто позабыла о его существовании, печаль ушла далеко, и ее путь так ни разу и не пересекся с дорогой Бонкера. Печаль хорошо знает тропу к бесплодному лету — а к лету, отягощенному плодами, ей и не приблизиться. Последнее лето сыпалось из колоса золотым зерном, шлепалось в траву спелыми яблоками, виноградным соком текло в давильне под ногами времени. Потом настанет осень, за ней зима — но то, что вызрело, будет жить долго. Бонкер ляжет на вечный покой — а душа его вместе с эльфом будет бродить по дорогам и смеяться на площадях. Отдай свою душу старик, отдай несносному эльфу, с которым сроднило тебя твое последнее лето, ученику и другу. Отдай. Только тогда она не умрет.
Летние дни мелькали быстро, а лето тянулось долго — всю осень, до самых заморозков. А когда первый иней тронул ветви неумолимой сединой, Бонкер стоял у порога ветхого домика, который когда-то называл своим, а потом позабыл в скитаниях. Что ж… настала пора вспомнить.
— Тут ты и живешь? — спросил Иланги, оглядывая неказистую хибару и запущенный, давно одичавший сад возле нее.
— Зимую, — поправил его Бонкер. — Не те уже годы — зимой по дорогам ноги бить. Что поделать, старость не радость…
«А молодость — не счастье», едва не добавил Иланги. Какое уж тут счастье — любой, чье лицо носит отпечаток возраста, считает тебя сопляком. Молокососом неопытным. Желторотиком