Какими мы стали стр. 72
сиропов, советует, что лучше взять, чтобы проснуться, и продает только за первый час три сэндвича – а ведь их обычно разбирают на обеде.
«Откуда у тебя столько энергии? – завидует Лена, наблюдая, как Костя вырисовывает тюльпан на чьем-то капучино. – Люди в нашем возрасте уже не бывают такими веселыми по утрам».
Первый поток заканчивается, и, протирая столешницы, Лена все-таки спрашивает:
– Ты чего такой бодрый?
– Выброс адреналина, – фыркает Костя. – Когда узнаёшь, что через полчаса надо быть на другом конце города, подбрасывает только так. Да и… – Он потирает глаза. – Я не успел уснуть: как раз ложился, а тут звонок. И не позавтракал даже.
А, так это не бодрость и радость, это организм сходит с ума от недосыпа. Понятно.
В студенческие времена Лена тоже не спала: то курсовую дописывала, то заканчивала чертежи. На следующий день могла спокойно отсидеть четыре пары – и не для галочки, а прилежно записывая лекцию или ломая мозги над лабораторной; но стоило вернуться домой – отрубалась до вечера.
Была уверена, что убедительно притворяется живой и здоровой; но однажды, после возни с дипломом ночь напролет, научрук сказал ей: «Какая вы веселая, не спали сегодня?» Лена потом глянула в зеркало в туалете – вроде на бледный призрак не похожа, лицо как лицо. Или у научрука глаз наметан отличать неспящих по едва заметным деталям?
Проверив холдеры, Лена оглядывается на часы:
– Сейчас затишье. Так что если ты что-нибудь взял или…
Костя, кивнув, исчезает в подсобке. Лена ждет, что он вернется с булочкой или бутербродами, в крайнем случае – с рюкзаком, чтобы сбегать в магазин. Но он приносит банку энергетика.
– И это твой завтрак?
– Зато не вырублюсь.
Вздохнув, Лена вытаскивает из холодильника списанный сэндвич. Хорошо, что с утра хотелось спать, а не есть: решила оставить на потом – и не прогадала.
А она купит круассан или в перерыве дойдет до пекарни. Уж не обеднеет.
Забившись в угол, Костя завтракает сэндвичем и энергетиком. Людей и правда нет, все на работе; и Лена пересчитывает кассу – постоянно сбиваясь, потому что мысли нет-нет да и возвращаются к прошлому разговору.
Костя по-прежнему считает себя чудовищем? Виделся ли он с Лютым – или побоялся, что все-таки откусят голову? Что еще посоветовать, чтобы он перестал загоняться, – и надо ли советовать? Может, ровно такое наказание он и заслужил: остаться на свободе, но до конца жизни жрать себя изнутри?..
«Нет, – думает Лена, – я никому такого не пожелаю». Досчитывает кассу и, развернувшись, прямо спрашивает:
– Ты говорил с Лютым?
А Костя, доедая сэндвич, на удивление спокойно кивает:
– Говорил. Он сказал, что выбирает не считать меня чудовищем, чтобы на это силы не тратить. А я насчет себя должен сам решить. Вот такая фигня. – Он вытирает руки о джинсы и выкидывает упаковку.
– И что ты решил? – осторожно уточняет Лена.
Костя нахохливается, кутаясь в толстовку. Сейчас небось отрежет: «Не хочу об этом». Или вовсе: «Не твое дело». Но… нет, он вздыхает и опускает глаза.
– Я потом говорил с Толиком… Пытался понять, как его совесть не мучает или как он притворяется, будто не мучает. А он сказал почти как Лютый: «Постоянно себя грызть – это непродуктивно, лучше помыть окна, выкинуть рассыпанную в подъезде рекламу или как-нибудь еще повернуть мир к лучшему». И… я решил, что буду делать так же. И что мне необязательно себя прощать, чтобы больше не грызть. Я имею в виду… вот есть состояние, когда ты не простил человеку то, что он сделал, но при этом не держишь на него зла, не думаешь: вот бы с ним гадость какая-то случилась! Тебе просто пофиг. Вот и мне на себя пофиг; не в том смысле, что я забиваю на здоровье, а, ну… Короче, я себя больше не жру.
Глоток энергетика Костя делает с таким видом, словно только что произнес тост. «Если подумать, – кивает Лена, – это и правда могло быть неплохим тостом».
– Хорошая позиция. Я рада, что ты больше себя не жрешь.
Он не фыркает: «Нашла о ком волноваться!» – а благодарно улыбается.
…А сбежав через час на перерыв,