Калина красная стр. 124
вправду нежданный. — Мы с Шурой служили вместе, — пояснил он. — У одного генерала. Садись, Шура, ужинать с нами.
— Садитесь, садитесь, — пригласила и старуха. А старик даже и подвинулся на лавке — место дал:
— Давайте.
— Да нет, меня такси ждет. Мне надо сказать тебе, Георгий, кое-что. Да передать тут…
— Да ты садись поужинай! — упорствовал Егор. — Подождет таксист.
— Да нет… — Шура глянул на часы. — Мне еще на поезд успеть…
Егор полез из-за стола. И все тараторил, не давая времени Шуре как-нибудь нежелательно вылететь с языком. Сам Егор, бунтовавший против слов пустых и ничтожных, умел иногда так много трещать и тараторить, что вконец
запутывал других. Бывало это и от растерянности.
— Ну как, знакомых встречаешь кого-нибудь? Эх, золотые были денечки!.. Мне эта служба до сих пор во сне снится. Ну, пойдем — чего там тебе передать надо: в машине, что ли, лежит? Пойдем, примем пакет от генерала. Расписаться ж надо, да? Ты сюда рейсовым? Или на перекладных? Пойдем…
Они вышли.
Старик помолчал… И в его безгрешную крестьянскую голову пришла только такая мысль:
— Это ж сколько они на такси-то прокатывают — от города и обратно? Сколько с километра берут?
— Не знаю, — рассеянно сказала Люба. — Десять копеек.
Она в этом госте почуяла что-то недоброе.
— Десять копеек? Десять копеек — на тридцать шесть верст… Сколько это?
— Ну, тридцать шесть копеек и будет, — сказала старуха.
— Здорово живешь! — воскликнул старик. — Десять верст — это уже руль. А тридцать шесть — это… три шестьдесят, вот сколь. Три шестьдесят да три шестьдесят — семь двадцать. Семь двадцать — только туда-сюда съездить. А я, бывало, за семь двадцать-то месяц работал.
Люба не выдержала, тоже вылезла из-за стола.
— Чего они там? — сказала она и пошла из избы.
…Вышла в сени, а сеничная дверь на улицу — открыта. И она услышала голос Егора и этого Шуры. И замерла.
— Так передай. Понял? — жестко, зло говорил Егор. — Запомни и передай.
— Я передам. Но ты же знаешь его…
— Я знаю. Он меня тоже знает. Деньга он получил?
— Получил.
— Все. Я вам больше не должен. Будете искать, я на вас всю деревню подниму. — Егор коротко посмеялся. — Не советую.
— Горе… Ты не злись только, я сделаю, как мне велено: если, мол, у него денег нет, дай ему. На.
И Шура, наверно, протянул Егору заготовленные деньги. Егор, наверно, взял их и с силой ударил ими по лицу Шуру — раз, и другой, и третий. И говорил негромко, сквозь зубы:
— Сучок… Сопляк… Догадался, сучок!..
Люба грохнула чем-то в сенях. Шагнула на крыльцо.
Шура стоял руки по швам, бледный…
Егор протянул ему деньги, сказал негромко, чуть хриплым голосом:
— На. До свидания, Шура. Передавай привет! Все запомнил, что я сказал?
— Запомнил, — сказал Шура. Посмотрел на Егора последним — злым и обещающим — взглядом. И пошел к машине.
— Ну, вот. — Егор сел на приступку. Проследил, как машина развернулась… Проводил ее глазами и оглянулся на Любу.
Люба стояла над ним.
— Егор… — начала она было.
— Не надо, — сказал Егор. — Это мои старые дела. Долги, так сказать. Больше они сюда не приедут.
— Егор, я боюсь, — призналась Люба.
— Чего? — удивился Егор.
— Я слышала, у вас… когда уходят