Каменное зеркало стр. 505
Это же мои собственные слова, дошло до Штернберга сквозь боль и одурь.
Был огонь Остался пепел Был свет Остался чад Был жар Осталась копоть Ты который делает то чего делать не желает Ты мараешь ЗеркалаБестия схватила его за длинные волосы на макушке и рванула его голову вверх так, что чуть не хрустнули шейные позвонки.
Была вера Осталась ложь Ты который не верит сам себе Ты оскверняешь ЗеркалаОбличье бестии смазалось, исказилось, и теперь вместо красавца Эдельмана к Штернбергу склонялось непереносимо омерзительное существо неопределённого пола и неясной родовой принадлежности, полузверь-получеловек в светло-серой эсэсовской шинели, всё больше смахивавшей на волчью шкуру. Корявая, покрытая жидким белым волосом мускулистая рука с тёмными когтями крепко сжала ему горло – и с размаху приложила затылком к дереву.
Ты больше не нужен Зеркалам Ты разрушаешь Зеркала Ты не достоин ЗеркалУмриШтернберг, извиваясь от удушья, судорожно глотая воздух широко раскрытым ртом, нашаривал на поясе рукоять кинжала.
Умри– Да иди ты! – прохрипел Штернберг, выдирая кинжал из ножен. Длинный клинок вспорол заснеженный воздух серым блеском – и прошёл сквозь оборотня, словно сквозь дым. Однако бестия мгновенно ослабила хватку, отшатнулась. Штернберг вырвался, попятился на непослушных ногах, держась за горло и заходясь в надсадном кашле.
– Ну что? Получило паёк, чучело волосатое? – сипло выкрикнул он. – Иди сюда, мразь! Добавка будет!
Нет уж, если и подыхать, то только не сейчас, сказал он себе. Ни в коем случае не сейчас. Сначала – Зонненштайн, даже если для того, чтобы снова попасть на капище, придётся у самого дьявола хвост выдрать…
Припадая на одну ногу, Штернберг медленно обходил бестию по кругу. Кинжал в его руке был как материализовавшаяся и закалённая отчаянием ярость, как вылезшее из уязвимой плоти стальное жало. Тварь ухмылялась. Похоже, она была довольна.
– Чего скалишься? – зашипел Штернберг. – Страшилище. Что, все жрецы Зонненштайна были такие уроды? Теперь понятно, почему Зеркала меня приняли. В вашем профсоюзе я был бы просто красавцем…
Бестия бросилась к нему, кромсая воздух тяжёлым посохом, и Штернбергу вновь пришлось отступать, отшатываясь от бешеных махов палки, глухо взвывавших возле самого лица.
– Ты, тварь! Озверела от скуки? – продолжал изгаляться он, подкарауливая момент, когда можно будет атаковать и ударить наверняка. – Сколько веков ты тут сходишь с ума от безделья? Или у тебя тоже – долг?
Он кинулся на землю прямо под ноги бестии, получил посохом по хребту – так, что отозвалось во всех внутренностях, – но уже рванулся вперёд и вверх, вбивая кинжал в аморфную призрачную полуплоть, снова падая и, кажется, увлекая нечто едва ощутимое за собой. От удара о землю у Штернберга на мгновение потемнело в глазах. Он перекатился – и почувствовал под собой извивающееся и яростно царапающееся тело, ударил коленом, вдавил в снег, прижал лезвие кинжала к неожиданно плотному, тёплому, тонкому и нежному на ощупь горлу – и в рябящей серой дымке рассеивающейся дурноты увидел…
У него перехватило дыхание, кинжал выпал из руки. На него в упор смотрела Дана.
Дана.
При одном взгляде на это большеглазое лицо Штернберга с ног до головы окатила сладкая слабость. На какое-то мгновение он забыл, что перед ним – морок, призрак, новая хитрая личина. Его