Каменное зеркало стр. 512
и пошатываясь, словно перед горой трупов. Он закричал, не слыша себя, воздев сведённые судорогой руки, и вся гора разом вспыхнула яростным пламенем, толкнувшим навстречу волну нестерпимого жара, едва не опалившего волосы. Штернберг отшатнулся, упал на колени. Пламя с треском пожирало тонкие деревянные каркасы Малых Зеркал, и в огне корчились бумаги. Выпестованные чертежи, выстраданные формулы, подробнейшие описания – всё съёживалось, уходило в небытие, рассыпаясь клочьями пепла. Штернберг низко опустил взъерошенную голову, содрогаясь в плаче. Его работа. Его вера, его надежда. Будущее его Богом проклятой родины. Всё полыхало в этом огромном костре, вздымавшемся до воспалённых небес. Огненные вспышки взрывов, заглушающих гул бомбардировщиков, разбивали дома. Огненный смерч пожирал квартал за кварталом, пламя сметало палисадники, сдувало маскировочные сети, бесновалось за стенами и вырывалось из оконных проёмов, рушились колокольни, лопалось готическое кружево витражей, падали головни, вышибая фонтаны искр, плавился асфальт, рушились бомбоубежища, погребая толпы людей. Теперь так и будет. Только так. До самого конца.
В ужасе от содеянного Штернберг бросился прочь, дико оглядываясь назад, в огненную пропасть, не в силах подняться на ноги, по-животному, на четвереньках, уползая по обнажившимся от жара мокрым камням, по снегу, путаясь в полах шинели. Нестерпимо жаркое пламя полыхало внутри, выжигало душу, и не было никаких сил выдержать. Штернберг упал лицом в снег, затих ненадолго, дёрнулся, дрожа и задыхаясь, перевернулся на спину, сжимая зубами рвущийся наружу вой, взрывая снег скрюченными пальцами, борясь, но не умея превозмочь. Будущего больше нет. Дурак, предатель. Твоего будущего нет. Тебя и самого уже нет. Всех нас уже нет. Таких, как ты, будут разыскивать, вылавливать и вешать после торжественного зачитывания приговора. Таких, как Рихтер, будут просто убивать на подступах к разрушенным бомбёжками городам.
Такие, как Дана, будут жить. Если прежде доживут до конца войны. Но теперь им недолго осталось ждать.
Рассветное золотистое небо в паутине истончившихся облаков слепило глаза. Не было больше ни сил, ни смысла терпеть. Штернберг неверными движениями тяжелораненого нашаривал на поясе пистолет. Шершавая рукоять сразу намертво приросла к липкой от крови ладони, палец автоматически сдвинул флажок предохранителя. «Видишь, я больше не лгу себе», – подумал Штернберг, обращаясь не столько к беловолосой жрице, вернее, тому, что стояло за её образом и наверняка сейчас его слышало, сколько к Дане, которая, находясь за многие километры, слышать его не могла, но наверняка что-то чувствовала… «Я всё сделал правильно. Да, вот теперь я всё сделал правильно. Но такого я не вынесу, прости. Я слишком хорошо знаю, что будет. После такого я не хочу, не могу, не имею права жить».
Рука так тряслась, что Штернберг поранил мушкой верхнюю губу, ствол болезненно застучал по резцам, и Штернберг даже испугался, что разобьёт себе зубы. Глупо было сейчас беспокоиться о такой мелочи, но Штернберг всё же на полминуты откинул руку с пистолетом в мягкий успокаивающе-холодный снег, чтобы унялась дрожь, а затем поднёс пистолет к лицу уже обеими руками. Вся эта процедура чем-то напоминала осмотр в кабинете дантиста. Руки всё равно здорово тряслись. Как это вообще делают, чтобы ствол не плясал во рту, зубами его, что ли, надо держать, или просто наплевать на такую ерунду? Можно упереть в нёбо, под углом, вот так. Кислый вкус