Камера смертников. Последние минуты стр. 99
нет.
Недалеко от Симмонса похоронен Джордж Хассел, который в ночь на 5 декабря 1926 года убил жену и восьмерых детей, действуя молотком, бритвой, топором и ружьем. Он отправился на электрический стул 10 февраля 1928 года, и я говорю: пусть гниет в аду.
Метрах в пятидесяти от Симмонса лежит Томас Мейсон – тот, кто напомнил мне моего дедушку. Когда Мейсона арестовали, он засмеялся и сказал: «Тоже мне великое преступление – избавился от тещи». Думаю, он свое заслужил.
Через несколько рядов от Мейсона упокоился Спенсер Гудман, похожий на моего друга детства. Ближе к дороге похоронен Кеннет Макдафф. А рядом с ним – какой-то безымянный узник, несчастная душа.
Мне стало не по себе: я мигом узнала, какое преступление совершил Тиллман Симмонс, а вот некоторых людей, чью казнь видела, даже не помню. Что это обо мне говорит? Нормальна ли такая забывчивость? Может, что-то со мной не так, а может, ничего страшного, их же так много… Я обычно говорю про 280 казней, но точно не знаю. Их могло быть, например, 278 или 283. Ведь и журналист не помнит всех, у кого брал интервью, и хирург не помнит каждого, кого оперировал…
Все они там – в шкафу в моем кабинете. Иногда я достаю папку, читаю заметки, сделанные собственной рукой, читаю документы и все равно не могу вспомнить казнь.
В тот день, вернувшись домой с кладбища, я открыла этот шкаф – уже битком набитый, – чтобы кое-что освежить в памяти. Наполеон на тюремном снимке кажется смущенным и виноватым, но, вероятно, мне просто хочется так думать, – у Гэри Грэма выражение лица примерно такое же. Вообще-то для выражения лица на большинстве полицейских снимков подходит слово «обреченность». День, когда делается фотография, – начало конца. Во всяком случае, конца нормальной жизни.
Я обнаружила, что последним заключенным, чью казнь я видела, был не Джордж Ривас, как я думала, а некто по имени Кейт Тормонд, которого я никак не могу вспомнить. Вот до чего у меня расшатались нервы: я не просто про него забыла, его казнь вообще не отложилась у меня в памяти. Тормонд в приступе ревности убил бывшую жену и ее приятеля, живших от него через дорогу. Все улики указывали на него, но, лежа на кушетке, он яростно отстаивал свою невиновность. Согласно моим заметкам, последние слова, которые я слышала в комнате смерти: «Давайте, кончайте с этим… Вкус уже чувствуется».
Но где же тот, чьего имени и преступления я не помню, зато его лицо навсегда врезалось мне в память? Я так и вижу его – уставился в потолок, а по щеке ползет слезинка. Вижу комнату для свидетелей, где все для него чужие. Остальное покрыто мраком. Может, он заслужил забвение? Или же я обязана вспомнить?
Я начала просматривать папки, пропуская те, что помнила хорошо – самые страшные преступления; люди, которые мне писали; заключенные, удивлявшие своей эрудицией; те, кто меня смешил…
И я его нашла: Карутерс «Гас» Александер, на снимке еще молодой, но с теми же характерными чертами, второй по алфавиту в моем шкафу. Можно было сэкономить кучу времени…
Рано утром 23 апреля 1981 года фургон Александера столкнулся с машиной Лори Брач, официантки из ночного клуба. По словам обвинителя, он обманом заставил ее выйти из машины,