Капитан Филибер стр. 218
Длинный ряд фамилий на плите…
Стояли молча, долго. Старик незаметным движением вытер влажные глаза.
– А знаете, чего сейчас пишут? – почти что выкрикнул он, пытаясь преодолеть смущение. – Пиитишка краснопузый вирш сочинить изволил. Про нас, про это кладбище. «Все-таки – русские. Вроде бы – наши. Только не наши скорей, а ничьи…» Вот, извините за непотребное слово, сволочь!
– Они тоже проиграли, – полковник вновь усмехнулся, на этот раз не скрываясь. – Господа мак-си-ма-лис-ты. Теперь пытаются делить Россию. Как они изволят выражаться, «которую мы потеряли». Они потеряли – не мы… Ну, пойдемте? Это рядом…
* * *На могиле не было камня. Зеленая трава, невысокий деревянный крест, аккуратные буквы «серебрянкой»: «Капитан Филибер. 17. III. 1958.»
Ушастый замер, сглотнул, попытался что-то сказать. Сдержался. Стоял долго, не двигаясь, казалось, даже не дыша. Наконец, резко вскинул голову:
– Ну, с ним все ясно. Но вы-то, Сережа, куда смотрели? Еще бы написали: «земгусар»! Ни фамилии, ни звания, ни года рождения, ни…
– Николай Федорович так распорядился, – полковник отреагировал удивительно спокойно. – Только «Филибер» – и дату смерти. И еще сирень посадить – сорт «Моника Лемуан». Крест – это уже Ольга Станиславовна настояла. А «капитан» – я.
– Сирень? Ах да!..
Ушастый положил букет подножию креста, полковник последовал его примеру. Помолчали…
– А знаете, Сережа, когда вы позвонили мне в Новочеркасск, в госпиталь, – старик заговорил негромко, неуверенно, будто опасаясь собственных слов. – Когда сказали, что Филибер… В первый миг я… Нет, не обрадовался, не посмел бы. Но почувствовал, прости Господи, кубыть расстрельный приговор отменили. Не удивляйтесь! Филибер считал, что с его смертью Мир исчезнет. Может, и шутил, с него сталось бы. Но я-то почти поверил! И ждал… Стыдно признаться, конечно. Как такое может быть? Один человек – и Мир… Хотя в наше время с этими… ядерными бомбами…
– «Ядрёными», – полковник вздохнул. – Николай Федорович их именно так величал, у меня теперь на лекциях с языка срывается. А еще заставляю курсантов мощным прыжком подбрасывать тело на три метра и хвататься за горизонтальный сук… Вы что, Филибера не знали, Василий Михайлович? От его шуточек сам Марков плакал. Мир исчезнет! Нет, нет! Николай Федорович был оптимистом…
Двое стояли у деревянного креста под ясным безоблачным майским небом в котором незаметно для людских глаз таяли черные ромбы и серые, в цвет закаленной стали, квадраты. Тихий ветер, запах сирени…
– Оптимистом… – ушастый тоже вздохнул, провел рукой по мокрому лицу. – Всю жизнь с ним ругались, с оптимистом. Он же, Сережа, был уверен, что мы не проиграли! Представляете? Чушь какая! Мы что, сражались за диктатуру то-ва-ри-ща Фрунзе? Вот она, наша Россия – Донской монастырь! А эти… Слыхали, хотят орлов на кремлевских башнях пентаграммами заменить? Да я лучше снова в Сальские степи уйду!
– Пентаграммами, говорите? – Генерального штаба полковник фон Приц поправил золотые очки, поглядел на почти незаметные в густой небесной синеве черные ромбы. – Не-а, не позволим. Будьте покойны, ваше превосходительство!
7 марта – 23 мая 2007 г.