Капкан супружеской свободы стр. 2
прямо в самые его уши, и, дернувшись от невыносимой уже сердечной боли, мужчина поднял глаза вверх от свежевырытых могил.
Два деревянных креста, заботливо приготовленных кем-то и прислоненных к соседней ограде, смотрели прямо на него. И, удивляясь четкости и выпуклости своего зрения, мужчина удивился, что никак не может, не смеет разобрать, что написано на табличках, прибитых к крестам. Отчаянно напрягая зрение, он снова и снова пытался прочитать надписи, но темные буковки расплывались перед глазами.
Он тяжело опустился на скамью, стоящую рядом, — так уже было, и не однажды, нашептывала ему память, — и бездумно уставился на кресты. Снег повалил снова тяжелыми, грузными хлопьями, он бил в лицо, залеплял глаза. Но в душе было настолько пусто и холодно, а сердце с такой силой сковало морозным страхом, что мужчина уже не чувствовал внешнего холода и не пытался думать о том, как он попал на старое кладбище, кого искал здесь и почему заранее знал о распахнутых глазницах могил…
Чей-то взгляд уперся ему в затылок, и он вспомнил: и это тоже было. Словно ему приставили к затылку холодное дуло пистолета; чужое внимание сверлило спину, покрывало тело колкими мурашками, и надо было наконец обернуться, закричать, сбросить с себя кошмарное оцепенение, но не было сил. И еще — смелости.
Стыдно признаться, но отвести глаза от той точки, к которой они прикипели, казалось равносильным самоубийству. Липкое чувство ужаса, животный инстинкт самосохранения заставляли его теперь не шевелиться, замереть и будто слиться с окружающим снежным фоном — лишь бы не видеть ничего еще более страшного и окончательного…
Мужчина наконец резко дернулся и, почувствовав отвращение к самому себе, на миг зажмурился. «Я все равно не успею обернуться, — монотонно проговорил он вслух, и ветер снова грянул у него в ушах мрачной своей симфонией. — Такое тоже было, я помню. И все закончится, как только я смогу пошевелиться. Но разве я не хочу, чтобы все это кончилось?»
И наконец, призвав на помощь мужское свое самолюбие и душевные силы, он обрушил их, подобно огромному кулаку, на собственные оцепенение и малодушие, рванулся всем корпусом, обернулся и успел зацепиться глазами за незнакомое лицо с разбегающимися мелкой вязью морщинами и тусклыми старческими глазами, глядящие на него с невнятным упреком. Он вскрикнул, захлебнулся, закашлялся от хлынувшего в горло колкого снега, уцепился зубами за ледяной воздух — и все действительно кончилось.
Часть первая. В Москве…
Глава первая. Дома
Алексей проснулся, как всегда, мгновенно. Потянулся гибко и упруго, сбросил с себя махровую простыню, вскользь удивился тому, что сердце почему-то колотится нервно и ускоренно, словно после долгой пробежки, — и тут же вспомнил. Рывком сел на кровати, потянулся за сигаретой и, забыв прикурить, уставился глазами в одну точку.
Сколько времени он живет с этим кошмаром? Три года? Пять?… Он не смог бы, пожалуй, точно определить, иной раз казалось, что кладбищенский сон снится ему всегда, чуть ли не с юности, но математические расчеты были здесь ни при чем. Важнее было то, что каждый раз после этого сковывающего его изнутри смертельным холодом сна Алексей просыпался с ощущением дисгармонии и неправильности собственной судьбы, с чувством, будто чего-то не понимает, не знает и не делает, а если и делает,