Касьянов год стр. 69
И вот вытащила она его утром гулять, а тот злой с похмелья… Екатерина и говорит: «Григорий, кинь грусть!».
Сыщики посмеялись, затем питерец спросил уже серьезно:
— Что если Блювштейн не захочет нам помочь?
— Захочет, — уверенно ответил киевлянин. — Договор с управой подписан на шесть лет, он истекает осенью. А на антрепренера много жалоб. Его гицели давно уже ловят не бродячих собак, а домашних, причем дорогих пород. И потом ждут.
— Что явятся хозяева их выкупить?
— Да. И наживают на этом барыши. Знаете, есть такие чудаки, что за своего кобеля никаких денег не пожалеют. А он как унюхает сучку во время расходки, так срывается и бежит. И попадает в Кушелевский переулок, куда мы теперь направляемся.
— Думаете, Блювштейн накануне продления контракта не решится спорить с полицией?
— Уверен. Все расскажет.
Они ехали и ехали. Вдруг Лыков заметил:
— Вон та повозка тянется за нами с Кирилловской площади.
Околоточный не стал оборачиваться, а приказал извозчику:
— Встань и поправь упряжь. Так, не спеша.
Возница повиновался. Седоки сидели и ждали, пока колымажка поравняется с ними. Это оказалась фура с невысокими бортами, выкрашенными масляной краской. Такой же краской была пропитана и парусина фургона. На козлах сидел курчавый мужик, похожий на цыгана. Он мрачно покосился на сыщиков и проехал мимо.
— Развозчик мяса, — пояснил Красовский. — Им полагается доставлять его с боен в лавки вот в таких крашеных повозках.
— Что он тут делает вечером? — усомнился надворный советник.
— И здесь люди живут.
— Поглядим, куда он дальше.
Мясоторговец проехал еще саженей сто и свернул направо.
— Действительно странно, — пробормотал надзиратель. — В тех краях только ассенизационные станции. Жилья нет.
— Станции?
— Ну, большие ямы, куда золотари сливают говно. Потом оттуда его разливают по полям орошения.
— Золотари съезжаются туда ночью, — стал рассуждать Лыков. — Им тоже хочется есть. Это мы по ночам спим, а у них самая работа. Ну, наверное, там костер жгут и мясо жарят… Невзирая на ароматы.
— Может быть.
Правда, людей там по ночам мало.
— Почему мало? — удивился питерец. — Разве у вас днем дерьмо вывозят? Это было бы забавно…
— Дерьмо у нас, Алексей Николаевич, преимущественно поступает по трубам. Кроме обычной домовой канализации, в Киеве имеется еще центральная, шоновская. Слышали о ней?
— Шоновская? Ни в Питере, ни в Москве такой нет.
— А у нас есть. Гидропневматическая система английского инженера Шона. Фекальные массы собираются в главный бассейн, а оттуда по кирпичным и чугунным трубам их перегоняют в поля ассенизации. Трубы тянутся через Подол и Куреневку на многие версты. А толкает дерьмо сжатый воздух.
— Ну и ну, Киев и здесь впереди всех! Стало быть, большая часть отходов поступает в поля из трубы? А золотари добирают с городских окраин, где канализация отсутствует?
— Именно. Поэтому по ночам они, конечно, ездят и воняют. Но не как в Москве.
— Однако рожа у возницы нехорошая, — завершил питерец.
Рассуждать дальше про дерьмо было некогда — они прибыли на живодерню.
Кушелевский переулок соединяет Старо-Заварскую улицу с Ново-Заварской. Место отдаленное и глухое. «Завод» Блювштейна представлял собой длинный деревянный сарай. В одном конце его находилась контора, все остальное пространство было забито клетками. Собачий вой не смолкал ни на секунду. В ряд стояли повозки с зарешеченными будками, куда гицели помещали свою добычу.