Катализ стр. 585
целом ты рассуждаешь верно. Выступление по Интервидению необходимо. Вот только выступать буду я, а не ты.
Появился референт.
— Альтер убил Китариса и его людей, — почти выкрикнул он.
— Неправда! — едва не сбив референта с ног, ворвался в кабинет Альтер в окружении двух грин-блэков.
Следом за ним вошел Станский в наручниках и еще два грин-блэка с носилками, на которых лежала Шейла Патрикссон.
— Брусилов! — взмолился Станский, — эти кретины не хотят звать врача. Сделай же что-нибудь! У нее сотрясение мозга и перелом ребер.
— Садитесь все, — распорядился Кротов. — Снимите с него наручники. Что это за цирк, честное слово?! Брусилову – комплект медицинского оборудования. И никого больше не впускать! Продолжаем переговоры.
— Привет, Евтушенский! — Катрин стояла перед ним в яркой голубой курточке, отороченной белым мехом. — Как твой фильм?
— Первый или второй? — солидно спросил Женька.
— Как, уже есть второй?!
— Еще нет, но я его снимаю. А первый – сама понимаешь – триумфальное шествие по планете!
Год назад, как только умерла Крошка Ли, и Женька вернулся в Москву, он вдруг решил снимать кино. «Рифмоплет – это не профессия», — сказал Женька. Да и стихи свои он ценил не слишком. Особенно после того, как почитал новых поэтов. А вот псевдоним оставил. И появился в кинематографе двадцать первого века режиссер Андрей Евтушенский (Черный звал его теперь Евтушенский-Пазолиниенко). Он сделал фильм «ЧЕрнота кровавой зелени» – о Кротове и кротовцах. И не исторический, нет – о современности и очень актуальный. Может быть, фильму и не хватало некоторого профессионального блеска, зато в нем была клокочущая ненависть к фашизму и удивительное, истинно поэтическое умение выражать мысль через образ. Что же касается злободневности, то, к сожалению, это действительно было так – со смертью Кротова кротовцы не исчезли, они лишь превратились из черно-зеленых в просто черных.
— Поздравляю, — сказала Катрин. — Мы летим?
— Летим, конечно.
— А Станский?
— Станский – своим ходом. Он же на Марсе. Вместе с Шейлой «озеленяет» красную планету.
— Не опоздает?
— Не должен.
— А этот во что вклеился? — показала она на Черного. — Жены уже не замечает даже.
— В «Хронику последнего утра».
— Знаю про эту вещь, ее по «ящику» рекламировали. Интересно бы почитать. Мы еще ждем кого-нибудь?
— Вообще Борис может подъехать. Я, правда, не обещал его ждать, но спешить вроде некуда, и погода хорошая. Посидим тут?
— Посидим, — сказала Катрин. — Сигарету дашь?
Но сначала взяла у Черного книгу и сделала себе копию.
— Женьк, ты не обидишься, если я тоже полистаю?
— Да ради Бога. Курить-то будешь?
— Ух ты! Это что, марсианские?
— Нет, на Титане делают.
— Ну, ты пижон, Женька! А вот скажи, почему ты так давно не совершал каких-нибудь сумасшедших поступков?
— А фильм?
— Это не то. Вот если бы какую-нибудь бомбу бросить или, ну, я не знаю, во Всемирный Совет верхом на жирафе въехать…
— Извини, Катрин. Старею, наверное, — серьезно и грустно ответил Женька.
7.00 по ГринвичуКрошка Ли спала, уютно свернувшись под простыней калачиком, а Женька так и не смог заснуть. Вторая книга Брусилова не шла у него из головы. Пожалуй он даже не сумел бы объяснить, что именно так потрясло его, но он вдруг почувствовал себя настолько чужим на родной планете, насколько это вообще было возможно. Он знал, что