«Кино» с самого начала стр. 40
и гадали – что же с ним? Убежал он, побили его, забрали? После концерта он собирался подтянуться ко мне домой, но мы с Цоем сидели тут уже два часа, а его все не было.
– Да, вот такие дела, – сказал я, – рок-клуб вовсю работает, а запоешь на улице…
– Да бессмысленно это все, – отозвался Витька.
– Что?
– Да клубы эти…
– Почему?
– Ну ты видел сейчас? Им ничего не стоит – открыть клуб, закрыть клуб. Взять и избить на улице. Грустно.
– Да нет, все нормально будет. Это все изменится со временем. Не может же так всю жизнь.
– Может, – грустно сказал Цой. – И мы никогда никуда
отсюда не вылезем.
– Так что теперь?
– А ничего. Играть надо, музыку делать. Для своих. Чего дергаться – пусть там грызутся друг с другом. Я знаю только одно – я никем, кроме музыканта, не буду. Я не хочу ничего другого. И меня не волнует, что там у них…
С Цоем случился редкий приступ разговорчивости. Обычно он был молчалив, но не загадочен – на лице у него всегда было написано то настроение, в котором он находился в данную минуту, одобряет он что-то или нет, нравится ему что-то или вызывает отвращение. Он был настоящим наблюдателем по своей натуре и никогда ничего не усложнял – наоборот, любую ситуацию он раскладывал по принципу «хорошо-плохо», и не от недостатка ума, а от желания докопаться до сути происходящего. Выражаясь фигурально, он был гениальным фотографом: схватывал ситуацию, а потом показывал ее нам в том свете, при котором она была сфотографирована, ничего не прибавляя и не отнимая. Так, он однажды зафиксировал всех нас и себя тоже и проявил за двадцать минут – мгновенно, на одном дыхании написал, как мне кажется, лучшую свою песню – «Мои друзья»:
Пришел домой, и, как всегда, опять один.
Мой дом пустой, но зазвонит вдруг телефон,
И будут в дверь стучать и с улицы кричать,
Что хватит спать,
И чей-то голос скажет: «Дай пожрать!»
Мои друзья всегда идут по жизни маршем,
И остановки только у пивных ларьков…
Мой дом был пуст, теперь народу здесь полно,
В который раз мои друзья здесь пьют вино,
И кто-то занял туалет уже давно,
Разбив окно,
А мне уже, признаться, все равно.
Мои друзья всегда идут по жизни маршем,
И остановки только у пивных ларьков…
А я смеюсь, хоть мне и не всегда смешно,
И очень злюсь, когда мне говорят,
Что жить вот так, как я сейчас, нельзя.
Но почему? Ведь я живу! На это не ответить никому.
Мои друзья всегда идут по жизни маршем,
И остановки только у пивных ларьков…
Вся наша жизнь того периода была в этой песне, здесь была и прекрасная музыка, и наше беспредельное веселье, и за ним – грусть и безысходность, которая тогда была во всем. Безысходность – главное состояние начала восьмидесятых. Хиппи еще кричали, мы, мол, прорвемся, мы, мол, наш, мол, новый мир построим, мы там всем любовь устроим, мы там к Богу всех пристроим, еще Гена Зайцев командовал сам себе: «Флаги достать!» – и вытаскивал из-под воротника свой длиннющий «хаер», как хиппи называли волосы, еще надеялись на какую-то рок-революцию, что вообще было полным бредом. О