Китайский жадеит стр. 17
засунул в бумажник три визитные карточки и, прислушавшись к своему внутреннему голосу, понял, что неплохо бы сейчас принять немного горячей пищи. Я встал и отправился на ее поиски.
4
Второй урожай
Индеец вонял. Волна вони затопила мою маленькую приемную сразу же, как только я услышал, как отворяется входная дверь, и поднялся посмотреть, кто это. Он переступил порог и теперь стоял у двери так, словно его лет сто назад отлили тут из бронзы. Выше пояса он был могучего сложения, с широкой грудью.
Во всем остальном вид у него был препаршивый. Старый коричневый костюм был ему и тесен и короток. Шляпа была по меньшей мере на два размера меньше, чем нужно и, не считая пятен, насквозь пропитана потом прежнего, видимо, владельца, на голову которого она налезала как следует. А этот носил шляпу там, где дома обычно носят флюгер. Воротник его рубашки облегал шею так же плотно, как хомут облегает шею лошади, и был примерно того же грязно-коричневого оттенка. Под ним болтался галстук, концы которого свешивались поверх застегнутого пиджака, а узел был затянут, вероятно, плоскогубцами, что позволило уменьшить его до размеров горошины. Голую шею над воротником он обмотал чем-то похожим на кусок черной ленты.
У него было большое плоское лицо и большой, на вид не уступавший в крепости носу бронированного крейсера мясистый нос с горбинкой у самой переносицы. Глаза, словно лишенные век, скулы широкие, щеки висят вниз, плечи, как у деревенского кузнеца. Если бы его хорошенько помыть и одеть в белую ночную рубашку, он был бы похож на очень свирепого римского сенатора. Пахло от него земляным запахом дикаря, грязью, но не той, какая бывает в городах.
– Уф, – сказал он. – Идем. Быстро.
Я молча указал большим пальцем в сторону внутренней комнаты конторы и сам отправился туда. Он двинулся за мной, тяжело переваливаясь с ноги на ногу и производя при этом шума не больше, чем муха. Усевшись за стол, я указал ему на стул напротив, но он не пожелал садиться. Его маленькие черные глазки глядели враждебно.
– Идем – куда? – поинтересовался я.
– Уф. Мой Второй Урожай. Мой голливудский индеец.
– Присаживайтесь, пожалуйста, мистер Урожай.
Он фыркнул, и ноздри его широко раздулись. Они и раньше, еще в приемной, были достаточно широки – впору для мышиной норки.
– Зовут Второй Урожай. Нет, мистер Урожай. Таки да.
– И что же вам угодно?
– Он сказал приходить быстро. Большой Белый Отец сказал приходить сейчас. Он сказал...
– Послушай, друг, – перебил я его, – кончай пичкать меня своей тарабарской латынью. Я ведь не наставница пансиона для
благородных девиц, заплатившая за билет на змеиные танцы.
– Таки да, – сказал он.
Медленно, с видимым отвращением, он снял свою шляпу, перевернул ее и сунул палец за подкладку, отчего та вывернулась наизнанку, так как нитки, которыми она была пришита, давно истлели от пота. Изнутри к подкладке скрепкой была прикреплена бумажка. Он подошел ближе и бросил ее на стол – грязный, мятый, сложенный вчетверо клочок папиросной бумаги, в который он сердито ткнул своим пальцем. На его прямых, черных, сальных волосах отпечаталась полоска от слишком туго натянутой на затылок шляпы.
Я развернул папиросную бумажку и вынул карточку с изящно выгравированной тоненьким мелким шрифтом