Библиотека

Клинопись стр. 4

Размер шрифта
-
+
Тема

потрудился сосчитать.

Тюков с плитками оказалось ровно десять.

– Отметь крестом! – приказал Верещагин Кахи. – И у себя отметь, и тюки обозначь.

Наконец он закончил осмотр товара, оставленного во дворе, и вышел на улицу. Прямо на дороге (широкой полосе утоптанного песка, присыпанного сверху морской галькой и сухими водорослями) у костра сидели шестнадцать караванщиков. Шестнадцать вооруженных ружьями и кинжалами дюжих ребят. Дубленные всеми ветрами, с лицами, покрытыми шрамами, они напоминали видом мирных торговцев не больше, чем Верещагин – Наполеона Бонапарта. Тут же стояли полукругом четыре крытые темной тканью повозки. У коновязи возле забора всхрапывали лошади, они были недовольны, что им приходится делить поилку с ослами.

– Эй, таможня! – оскалился один из караванщиков. – Садись с нами! Выпей!

– Не сейчас, ребятушки, – отмахнулся Верещагин. – Что в повозках?

Абдулла ответить не успел: Верещагин уже ковырялся в одной из них, бесцеремонно откинув полог.

Ничего, пусто. Даже немного обидно…

Заглянув в следующую, таможенник сразу же отпрянул: в лицо ему ударил поток воздуха, поднятый взмахами крыльев. Караванщики захохотали и загалдели на одном из тюркских наречий. Верещагин сплюнул и снова забрался внутрь: в этой повозке оказались клетки с павлинами.

Павлины… Как же ему нравились эти птицы! Почему-то при виде павлинов, истинных обитателей Востока, Верещагин вспоминал заснеженный Петербург и себя маленького. Давно же это было: вот он, вот молодой отец, на обоих – громоздкие шинели; отец ведет его за руку через резвящуюся на Невском вьюгу к павильону. У входа в павильон толпится народ, над дверями – яркая вывеска. Маленький Паша Верещагин читает ее по слогам: «Зве-ри-нец»…

Но не к месту предаваться воспоминаниям о зимней вьюге под белым солнцем пустыни. Верещагин подошел к третьей повозке. Она оказалась сверху донизу набитой разящим псиной тряпьем и какой-то неприглядной утварью.

– Разгрузить немедленно! На землю все! – приказал Верещагин и двинулся к последней повозке.

За ее пологом тоже оказалась куча тряпок, однако было видно, что в глубине скрывается пустота. Верещагин сбросил тряпье себе под ноги.

– Вот, драгоценный Абдулла, об этом и идет речь! Горбатого, говорят, исправит лишь могила.

В душном чреве повозки сидели, прижавшись друг к другу, пять одетых в чадру женщин.

– Откуда ясырь, Абдулла?

Караванщик невозмутимо заглянул внутрь, почесал бороденку, отвернулся.

– Это жены.

– Ты за кого меня принимаешь, пустынный орел? – рассердился Верещагин. – Я что, по-твоему, не знаю, сколько дают золотом владельцы столичных домов терпимости за восточных красавиц? Насколько в цене этот товар, пока он молод?

– Это мои жены, – повторил упрямец Абдулла.

– Понимаешь, в чем дело: я презираю рабство и работорговцев. Но больше всего мне за державу обидно – из-за твоего товара пять ни в чем не повинных русских девах лишатся работы. Выводи их сейчас же! – прикрикнул он.

Со стороны моря послышался утробный гудок. Верещагин оглянулся: к каменному языку причала подходил паром. «А если бы посудина прибыла чуть раньше? Значит, пока Абдулла заговаривал мне зубы, его люди уже провели бы женщин на корабль, – понял он. – Ай да сукины коты!»

Пять закутанных в темную ткань фигур застыли у дощатого борта повозки. В руках женщины держали узелки с нехитрыми пожитками.

– Никогда, Абдулла, никогда я еще не видел, чтобы караванщик брал с собой в путь жен, и уж тем более если он

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.