Книга крови 4 стр. 99
детективом, сколько себя помнил, и в этих воспоминаниях работа представлялась ему увлекательной и захватывающей. Ночь опускалась на город, и зло, облачившись в свои одеяния, выходило на улицы. Это было время противостоять злу, время боевой готовности.
Но он не мог предвидеть, будучи ребенком, той усталости, которую неизбежно приносят с собой сумерки. Он устал до костей, и если он не ляжет в постель, то заснет тут, в кресле, забросив ноги на стол, среди пластиковых чашек из-под шоколада.
Зазвонил телефон. Говорил Йоханссон.
– Все еще за работой? – спросил Карнеги, пораженный преданностью Йоханссона делу. Было уже далеко за девять. Может, у Йоханссона не было дома, в который стоило бы возвращаться?
– Слышал, у нашего парня был занятой день? – сказал Йоханссон.
– Верно. Проститутка в Сохо, потом позволил пырнуть себя ножом.
– Он прорвался через ограждение, полагаю.
– Такое иногда случается, – сказал Карнеги, слишком усталый, чтобы оправдываться. – Что вам от меня нужно?
– Я просто подумал, что вам будет интересно: обезьяны начали гибнуть.
Эти слова вывели Карнеги из ступора усталости.
– Сколько? – спросил он.
– Пока что три из четырнадцати, но остальные, полагаю, умрут до рассвета.
– Что их убило? Перевозбуждение? – спросил Карнеги, вспомнив бешеные сатурналии, которые он наблюдал в клетках. Какое животное – в том числе и человек – удержится на таком уровне возбуждения не сломавшись?
– Это не связано с физическим истощением, – ответил Йоханссон. – Или, по крайней мере, связано не так, как вы думаете. Нам нужно подождать результатов вскрытия, прежде чем мы получим более или менее подробное объяснение.
– А сами вы как думаете?
– Ну, если так... – сказал Йоханссон. – Я думаю, что они теряют голову.
– Что?
– Мозговая перегрузка какого-то рода. У них мозги просто-напросто сдают. Этот препарат не выводится, видите ли, он подпитывает сам себя. Чем больше они распаляются, тем больше препарата производит их мозг, а чем больше он его производит, тем больше они распаляются. Такой порочный круг. Все жарче и жарче, яростней и яростней. Наконец, организм больше не может вынести этого, и – оп! Я стою по колено в дохлых мартышках. – В холодном, сухом голосе вновь послышалась улыбка. – Остальные не позволяют себе расстраиваться по этому поводу. Сейчас у них в моде некрофилия.
Карнеги глотнул остывшего шоколаду. На поверхности жидкости собралась маслянистая кожица, которая треснула, когда он качнул чашку.
– Так это просто дело времени? – спросил он.
– Что наш парень свалится? Да, думаю, что так.
– Ладно. Спасибо за сведения. Держите меня и дальше в курсе.
– Не хотите спуститься и поглядеть на останки?
– Обойдусь без обезьяньих трупов, благодарю вас.
Йоханссон рассмеялся. Карнеги положил трубку. Когда он вновь повернулся к окну, на город уже спустилась ночь.
* * *В лаборатории Йоханссон подошел к двери, чтобы повернуть выключатель – пока он говорил с Карнеги, последний дневной свет угас и стало совсем темно. Он увидел занесенную для удара руку лишь на секунду раньше, чем она опустилась, удар пришелся на основание шеи. Один из позвонков треснул, ноги подкосились. Он упал, так и не дотянувшись до выключателя. К тому времени, когда он ударился о пол, разница между ночью и днем была чисто академической.
Веллес не потрудился остановиться и проверить, был ли этот удар смертельным – для этого у него было