Книги Крови (Книга 2) стр. 98
- медленно, из-за циркулирующего в крови снотворного, но все равно достаточно болезненное.
- Разве нет?
- Луис... - Филипп казался очень старым.
- Ответь мне, Филипп. Я умоляю: пока еще не слишком поздно. Ты держал обезьяну?
- Это был эксперимент, вот и все, - просто опыт.
- Почему?
- Из-за твоих рассказов. Из-за твоих проклятых рассказов. Я хотел посмотреть, правда ли то, что они дикие. Я хотел сделать из нее человека.
- Сделать человека...
- А эта шлюха...
- Натали.
- Она совратила его.
- Совратила?
- Шлюха, - сказал Филипп с усталым сожалением.
- Где эта твоя обезьяна?
- Ты убьешь ее.
- Она вломилась в квартиру, когда там была Катерина. Все вокруг разрушила, Филипп. Она опасна теперь, без хозяина. Ты не понимаешь?
- Катерина?
- Нет, с ней все в порядке.
- Она дрессирована, она не причинит ей зла. Она наблюдала за Катериной из укрытия. Приходила и уходила. Тихая, как мышь.
- А девушка?
- Обезьяна ревновала.
- Так что убила ее?
- Может быть. Я не знаю. Не хочу об этом думать.
- Почему ты не сказал им? Они бы ее уничтожили.
- Потому что не знаю, правда ли это. Может, все это выдумка, одна из твоих проклятых выдумок, просто еще одна история.
Слабая, виноватая улыбка прошла по его лицу.
- Ты должен понять, что я имею в виду, Луис. Это ведь может быть рассказ, верно ведь? Вроде твоих сказочек про Дюпена? Разве что я ненадолго сделал его правдой - об этом ты подумал? Может, я сделал его правдой.
Луис встал. Это был утомительный спор между реальностью и иллюзией. Была ли эта тварь на самом деле или нет. Жизнь или сон.
- Так где обезьяна? - требовательно спросил он.
Филипп показал себе на лоб.
- Здесь, и ты ее никогда не найдешь, - сказал он и плюнул в лицо Луису. Плевок задел губу, точно поцелуй.
- Ты не знаешь, что ты наделал. Ты никогда не узнаешь.
Луис вытер губу, а охранник вывел заключенного из комнаты, обратно в его счастливое наркотическое забытье. И все, о чем Луис теперь мог думать, сидя один в холодной комнате для свиданий, это то, что Филипп нашел себе утешение. Он нашел убежище в вымышленной вине и замкнул себя там, где никакая память, никакая месть, никакая чудовищная истина не доберутся до него. В этот миг он ненавидел Филиппа, ненавидел всем своим сердцем. Ненавидел его за то, что он всегда был дилетантом и трусом. Филипп не то чтобы создал вокруг себя более уютный мир - это тоже было просто убежище, такая же ложь, как и все лето 1937 года. Нельзя прожить жизнь, не вспомнив об этом раньше или позже, да так оно и было.
Этой ночью, в безопасности камеры, Филипп проснулся. В камере было тепло, но он замерз. В полной темноте он рвал зубами свои запястья, пока струя крови не полилась ему в рот. Он лег на постель и спокойно отплыл к смерти - прочь из жизни и из воспоминаний.
О его самоубийстве была маленькая заметка на второй странице "Ле Монд". Однако самой большой новостью