Когда время сошло с ума стр. 2
ее сочли бы чистым безумием. Впрочем, тот, кто в нее поверил бы, сильно бы испугался. Поэтому Минотт никому не рассказывал о ней.
Он был человеком мужественным и хладнокровным, познал горечь жизни, но не успел стать богатым или влиятельным. Он немного разбирался в математической физике, а его выкладки показывают, что он обладал блестящими знаниями по теории вероятностей, но мало интересовался проблемами этики. И еще он был безнадежно влюблен в Мэйду Хайнс, дочь преподавателя романских языков, но не имел никаких шансов привлечь ее внимание из-за отчаянной конкуренции со стороны студентов.
Все эти объяснения необходимы, поскольку никто, кроме профессора Минотта, не сумел предсказать кризис и так подготовиться к нему.
Из его записей мы знаем, что он оценивал вероятность катастрофы примерно как четыре к одному. Жаль, у нас нет его расчетов. Ученые до сих пор многого не понимают. Документы, оставленные профессором Миноттом, бесценны, но в них имеются существенные лакуны. Должно быть, он забрал большую их часть — вероятно, самую ценную! — с собой, в то таинственное место, где он теперь живет и продолжает работать.
Его наверняка позабавило бы усердие, с которым лучшие умы нашего пространства и времени изучают и исследуют сейчас его каракули. Быть может — и это весьма вероятно, — он даже изобрел
слово, отображавшее размах кризиса, которого нам удалось избежать. Мы его еще не придумали.
Нет такого емкого термина для катастрофы, жертвой которой могла стать не просто Земля, а вся Солнечная система. Даже не Солнечная система, а Галактика, причем не только наша, но и все остальные галактики во Вселенной. Мало того, она грозила уничтожением всего пространства, как мы себе его представляем, и, что еще ужаснее, уничтожением времени. Это означало бы не только разрушение настоящего и будущего, но и полное упразднение прошлого, словно ничего никогда не существовало. Нет слова, описывающего такую катастрофу.
Конечно, было бы интересно узнать, что думал профессор Минотт, когда хладнокровно готовился использовать для спасения мира один шанс из четырех. Еще интереснее, какие чувства он испытывал вечером накануне 5 июня 1935 года. Мы не знаем. Мы не может этого знать. Мы способны говорить лишь о том, что чувствовали сами — и что произошло.
IВ семь тридцать утра 5 июня 1935 года город Джоплин, штат Миссури, просыпался после приятного сна, какой бывает только летней ночью. На траве и листьях блестела роса, прозрачная утренняя паутина мерцала в косых лучах солнца, словно алмазная пыль. На восточной окраине города сладко зевнул старшеклассник, с трудом разлепил веки и вышел на лужайку, чтобы до занятий подрезать траву. В соседнем квартале послышался шум мотора старого автомобиля. Двигатель чихнул, заглох, затем взревел и вновь уверенно загудел. Из домов доносились звонкие голоса детей. «Цветная» прачка энергично шагала в тени росших на обочине деревьев.
Из окна надрывалось радио:
— …Раз, два, три, четыре! Выше, а теперь!.. Три, четыре! Перенесите свой вес вперед!.. Два, три, четыре!
Затем радио пронзительно завизжало, механически завыло, а потом вновь раздался визг. В следующий миг на уши всех, находившихся в округе, обрушился невероятный гром. И все стихло.
Старшеклассник с мрачным видом наклонился, чтобы включить газонокосилку. Когда наступила тишина, он неожиданно уселся на влажную траву. «Цветная» женщина