Когда вырастают дети стр. 47
стрелять… И не здесь же, надеюсь, вы собираетесь убивать друг друга? Для этой цели лучше выбрать место где-нибудь за городом.
Папа зажмурился и крепко потер виски пальцами.
– Я спокоен. Я спокоен, беззаботен и свеж… Я невыносимо спокоен и сейчас позвоню участковому! Посмотри на его усы, Аня. Они же приклеенные, и борода тоже фальшивая. Уголовный Дед Мороз! Пусть милиция заберет этого маньяка с пистолетами!
Женя пригляделась к гостю. Его усы и борода были безупречны. Неужели папа струсил?..
Он решительно направился к телефону, но мама положила на трубку руку.
– Аня! – попятился папа, не веря глазам. – Ты защищаешь убийцу?!
– Сеньор Даргомыжский
не убийца, – одернула Женя, обидевшись за Александра Леонидовича. – Он такой же артист, как и ты…
Обведя гостиную скорбным взглядом, папа крутанулся на месте и вдруг устремился к афишам, которыми всегда так дорожил. Размахивая оттиском собственной глянцевой улыбки, точно флагом, он с поистине мефистофельским хохотом начал исполнять куплет, неизвестный авторам оперного «Фауста»:
– Такой же артист? Такой же?! Ха-ха-ха-ха! Кто этот щенок Дурнокражский против меня, ха-ха?! Аня, Женечка, вы действительно всерьез воспринимаете этого сопляка? А-ха-ха-ха-ха! Аня, опомнись! Тебе не семнадцать лет! Твоей дочери скоро семнадцать!
– Женя, перестань…
Хлопнув себя по лбу, папа отбросил афиши под стол и снова опустился на диван.
– А, забыл! Вы с ним любовники и давно уже встречаетесь!
– Мы не любовники, – запротестовал Александр Леонидович.
– Молилась ли ты на ночь, Дездемона? – упивался папа новой ролью, сверкая очами и ощупывая косматый затылок в поисках рогов.
– Но я приехал из Лас-Пальмаса только вчера!
– Папа, ты что, взбесился?
Он, вероятно, в самом деле взбесился, потому что дико взревел и ринулся на музыканта! Увильнув, тот успел сдернуть с дивана плед. Женя забилась в угол. Она когда-то видела корриду по телевизору, но не думала, что ей предстоит наблюдать это жестокое зрелище воочию. Набычив холку, разъяренный папа с ревом гонялся за гостем по всей арене, то есть гостиной, нападал на ловко подсунутый плед, воевал с ним, как с ветряными мельницами, брал штурмом подставленные стулья и ронял все, что подворачивалось на пути к врагу. Надо признать, подневольный тореро, манипулируя пледом, как плащом, с редким изяществом увертывался от буйного папы. Мало того, скача через препятствия поваленных стульев, умудрялся выкрикивать пушкинские строки, как матадор перед королем по старинному ритуалу корриды:
– Они сошлись! Волна и камень! Стихи и проза! Лед и пламень!
В последней терции боя «бык» закрутился в плед и сверзился на пол. Женя тотчас же освободила поверженную жертву из шерстяных пелен. Держась за сердце, будто получил смертельный удар шпагой, папа простонал:
– Я убит!
– Жаль, – огорчился тореадор. – Мы так весело играли…
Медленно остывая, папа закряхтел и поднялся с полу:
– Голова разболелась.
– Женечка, поищи, пожалуйста, пенталгин в аптечке, – вздохнула мама.
– Не надо, – буркнул папа. – Я сам. Я оставлю вас ненадолго.
Он вышел, и спустя несколько секунд стало слышно, как в унитазе спускается вода. Отдыхающий на диване гость всплеснул руками:
– Евгений Павлович, вы не оттуда воду берете!
Папа, кажется, решил его игнорировать. Перешагнул через длинные музыкантские ноги и с видом блудного сына опустился перед мамой на колени.
– Аня, ты считаешь, что я к тебе плохо отношусь?.. Но я ведь к тебе нормально отношусь!