Кольцо с изумрудом стр. 37
радостно нас приветствовавших; они предложили нам гостеприимство и повели к своему королю. Но едва только мы вступили в деревню, королевскую резиденцию, как нас схватили, связали…
«Кто и где научил негра такому притворству и предательству?» — спрашивал я себя.
Мы попали к антропофагам и мы, белые, были предназначены к царскому столу.
Ужас охватил меня… Я решил попытаться умилостивить короля и просил аудиенции, сочинив какую-то басню о неведомых сокровищах в его стране. В конце концов меня повели к королю.
Представьте себе большого негра, одетого в черное, как будто европейское платье, вернее, жалкие остатки этого платья и в сером цилиндре; над головой этого «величества» сановник в жокейской шапочке держал зонтик… Эта царственная карикатура с любопытством рассматривала меня…
Вдруг король воскликнул;
— Вокро, неужели ты?!
Это был Сина Ко-Ки-У, почти неузнаваемый в своем неподражаемом величии.
Я заговорил:
— Так вот все, что удалось цивилизации сделать из тебя?
Он презрительно рассмеялся.
— На что мне здесь твоя цивилизация, милый мой! Она хороша там, на бульваре Сен-Мишель.
Я был изумлен — такое превращение казалось мне невероятным.
Между тем, Сина выслал из комнаты сановника; мы разговорились и, уверяю вас, дружеских воспоминаний было не меньше, чем сегодня, здесь.
— Где же Эмма? — спросил я.
Он как-то нахмурился, странно улыбнулся, наконец пробормотал:
— Несчастная умерла.
— Наверное, не перенесла климата?
— Нет, не то. Ты, вероятно помнишь, что мне пришлось завоевывать себе новое королевство. Ну, так вот, мы с ней здесь и поселились. Я любил Эмму; мы были счастливы… Помнишь мои книги? Она читала мне Флобера… Но ведь ты знаешь порок моего народа — эти люди антропофаги. Вначале для меня это было мучительно, просто отвратительно. Но с этой привычкой надо было считаться: наши жрецы могли бы убить меня самого. И приходилось так считаться, что я, чтобы угождать им и, может быть, благодаря известной доле атавизма, я тоже привык изредка съедать неприятельские ноги! Впоследствии я стал проделывать все это с утонченностью, приобретенной вашей цивилизацией. И вот, когда бедная Эмма…
— Она возненавидела тебя?
— Ничего подобного: она была слишком умна и послушна, чтобы противиться закону страны. Она была по-прежнему счастлива, цвела, полнела. А я, я стал любить ее иначе, другой любовью… Да еще кто-то из министров дал мне эту мысль… Я все колебался, но в день какого-то торжества, на пиршестве…
— Чудовищно, — воскликнул я, возмущенный, забыв, какой опасности я подвергаюсь сам.
— Ты так думаешь? — усмехнулся Сина.
И, вспоминая Паскаля, прибавил:
«Если заблуждение здесь, то истина по ту (другую) сторону Пиреней».
Впрочем, он поспешил успокоить меня и объявил, что мы свободны.
— Не благодари, моя заслуга невелика, — ведь вы так худы!
Ж. Рони-младший
ОВЕЧКА
Я едва не потеряла сознание в эту минуту, но чувство самосохранения удержало верх над ужасом, который мне внушал этот отвратительный человек. Мои руки были связаны двумя веревками, мои ноги были притянуты к тяжелой мебели. Я должна была подчиниться его мерзким поцелуям и объятиям; но я все еще не теряла сознания.
Точно мрачный демон мщения поселился во мне и не позволял мне упускать из виду ни одного из его жестов, ни одного движения его лица. Хотя я была измучена физически, но моя мысль напряженно работала, точно впитывая в