Библиотека

Колесо Перепёлкина стр. 99

Размер шрифта
-
+
Тема

для колеса и учился ездить. А еще вспомнил свой сон про «динькающий» день и попробовал напеть песенку, которая сочинилась в этом сне. Но певец он был, как известно, без таланта и смутился:

— Нет, не могу. Я внутри себя слышу, а передать мотив не получается.

— Ну, почему же не получается, — сказал Филипп. — Я, кажется, уловил…. — Он сходил в рубку и принес коричневую блестящую гитару. — Давай-ка попробуем… — И стал подбирать на струнах:

День — динь!

Капель капель с крыш…

И песенка получилась! Вася продиктовал все слова и спел их вместе с Филиппом. Вместе-то было легче!

Днём — гнём

Радугу, словно лук….

А старик Акимыч кивал и улыбался заросшим ртом с редкими коричневыми зубами.

Гитара порокотала напоследок и умолкла. Вася благодарно погладил ее.

— Какая красивая. Как виолончель…

— Ого, да ты разбираешься в инструментах!

Вася сказал, что не очень разбирается, Просто знает, как некоторые из них называются. И любит их разглядывать, когда по телевизору показывают большой оркестр. И признался:

— Бывает, что он еще играть не начал, а у меня внутри… ну, уже будто музыка, только непонятно какая…

— Да, Василий Олегович, кажется, на роду тебе написано быть музыкантом, — вставил свое суждение Акимыч.

— Да ничего не написано! У меня же слуха нету!.. А когда вижу оркестр, кажется, будто вокруг тайна какая-то. Откуда она, вся музыка берется…

— Слух у тебя есть, только внутренний, — решил Филипп. — Ну а если он даже не прорежется, это не беда. В музыке семь нот, в радуге семь красок. Красками можно такую картину написать, что будет звучать, как симфония…

— Как твой «Незнакомый город»? — сказал Вася (он давно уже был с Филиппом на ты).

— Ну… может быть. Не знаю — смутился Филипп. — А ты считаешь, что он звучит?

— Еще бы!

— Спасибо, порадовал… Но я не о том. Я насчет красок… Может, хочешь попробовать?

— Я… не знаю.

Вася хотел. Было интересно, как это из-под кисти выходят облака, деревья, волны, дома и целые сказочные города? Но… страшновато. Вот не получится ничего, и Филипп с Акимычем станут его утешать.

Филипп, кажется, понял.

— Ну, смотри. Как захочется, скажешь… А я сейчас, с ходу, придумал картину. Будто ты ее нарисовал словами…

— Я же ничего не рисовал!

— Ты сам не заметил… Называется «Мальчик и музыка». Знаешь, что там будет? Вечерняя… нет даже ночная улица с огоньками в старых двухэтажных домах и с луной за деревьями и облаками. Луна эта все освещает, но не сильно, туманно. А посреди улицы стоит мальчик, спиной к нам…

— Как на той картине?

— Да. Но не совсем так. И он покрупнее…

— А при чем тут музыка?

— Подожди… Он стоит, запрокинув голову, а перед ним в лунной полутьме — громадная, выше домов и деревьев, скрипка. Она видна не очень ясно, размыто, но все же понятно, что это скрипка…

— А громадная, потому что музыка тоже громадная, да?

— Видишь, ты все понимаешь! Да… И мальчик смотрит на нее и будто пытается что-то разгадать. Или прочувствовать до конца… А полумрак и облака слегка клубятся, и словно образуют очертания других инструментов. Даже не очертания, а намеки…

— Здорово, — вздохнул Вася. Он будто увидел картину своими глазами. — А когда начнешь?

— Не знаю, надо сперва, чтобы яснее сложилось в голове… Я думаю, что, может быть, это будет немного в манере Марка Шагала… Слышал про такого художника?

— Не-а, — честно сказал Вася.

— Я тебе сейчас покажу его картины, — засуетился Акимыч и начал вытаскивать из-под койки папки.

Конечно, Вася не только торчал в каюте и разговаривал. Он облазил весь пароход. В машинном отделении пахло болотистой водой, и кто-то, кажется, шевелился за обросшими мохнатой ржавчиной котлами и шатунами. В каютах с выбитыми стеклами стоял какой-то особый «древне-пароходный» запах — смесь теплого старого дерева, превратившейся в чешую краски и угольного дыма, которым когда-то пропиталось ветхое судно.

Вася бегал по палубам, крутил в рубке у Филиппа штурвал, карабкался по громадным лопастям омертвевших гребных колес, загорал на могучем колесном кожухе с облупленной черной надписью «БОГАТЫРЬ» и вообще резвился как хотел. Только в колокол он ударил всего один раз. И то с разрешения Акимыча. Акимыч относился к этому строго, объяснял, что «просто так не брякают, это неуважение к судну; удар в колокол

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.