Копия Веры стр. 70
живописи в школьном сортире. Детей это раздражало.
– Ну Черепан как всегда лучше всех нарисует, зачем в эту игру играть? Давайте лучше в мяч или бадминтон. Айда, Черепан, на улицу!
Дети ставили в тупик не только Павлика, но и Веню с Верой.
– Откуда столько жестокости? – обсуждали они, когда Павлик не слышал.
– Что ты хочешь? Будущие мажоры, выросшие в центре Москвы…
Лишь одна девочка, тонкая, загорелая, вдумчивая, в белом платье, была к Павлику благосклонна. Она не смеялась над ним, хвалила его рисунки, смотрела на него сквозь боль и сожаление.
– У тебя глаза восхитительного цвета. Я никогда таких не видела, – шепнула она как-то ему на ухо.
Павлик покраснел и, хотя не сразу поверил в искренность, ответил:
– У тебя тоже…
Она выглядела постарше, и звали ее Люсей. Глаза у Люси были серыми. Просто серыми, небольшими, внешне не выдающимися. Но они излучали сострадание, милосердие.
– Какого цвета милосердие? – спрашивал у Вени Павлик, когда они уединялись в мастерской.
– У милосердия нет цвета, есть только полутона, – отвечал Веня.
– Когда-нибудь я подберу оттенок милосердия…
Люся забирала рисунки Павлика с собой и, как уверяла, вешала их на стену перед кроватью. Павлик не верил. Поди, рвет на кусочки и выбрасывает в урну под смех тех, кто называет его Черепаном.
– Людям надо верить, – качала головой мама, когда он делился своими догадками.
– Верить можно только тебе и дяде Вене Чумакову. А все остальное – так, игра. Копия веры…
Глава 11Девушка с кленовой веткойТем временем Веня Чумаков приносил в свою мастерскую все больше художественных альбомов. Он доставал их, как всегда, по блату, сдав макулатуру (Веня выписывал «Правду» и «Известия») или подмазав директора книжного магазина. Павлик, затаив дыхание, рассматривал репродукции Рембрандта, Рафаэля, Шишкина, Коровина. Издания, порой иностранные, божественно пахли типографской краской и были невероятно гладкие на ощупь. Водя пальцами по глянцевым страницам, Павлик представлял шероховатость мазков, застывших то волнами от широкого флейца, то штилем от тонкой кисти. Любимым среди альбомов стало шикарное издание с картинами Васнецова. Поскольку контакт с художником был уже «налажен», Павлик особенно чувствовал изгиб каждой линии, бросок каждого штриха на его былинных полотнах. Помимо «Царевича на сером волке», «Богатырей» и «Витязя на распутье», Павлик бесконечно влюбился в один малоизвестный портрет. «Девушка с кленовой веткой. 1896 год. Абрамцево» – значилось внизу репродукции. Стеснительная, далеко не эффектная, не вот чтобы красивая, на него смотрела ВЕРА. В прямом и переносном смысле. Прообразом девушки была двадцатилетняя Вера Мамонтова, старшая дочь мецената Саввы Мамонтова. Та самая, что стала известна всему миру, позируя Валентину Серову на картине «Девочка с персиками». Но Вера с персиками – еще юная, непоседливая – больше напоминала Павлику детей из двора. А вот Вера с кленовой веткой, подросшая, набившая, возможно, шишек, была схожа с Люсей, мудрой, сдержанной, в белом ситцевом платье, с длинными голыми руками. Люся, кстати, быстро пропала с Поварской. Оказывается, она откуда-то из донских степей, недолго гостила у столичной бабушки. Павлику не хватало Люси, и он направил всю свою благодарность на абрамцевскую девушку с портрета. Он попросил Веню Чумакова рассказать о Вере Мамонтовой все, что тому известно. Но Веня, кроме общих фраз, ничего не знал, поэтому притащил в мастерскую стопку искусствоведческих журналов со статьями на заданную тему. Мелкий шрифт и скучный язык