Красные облака стр. 17
привозят.
Стою жду.
Вдруг меня этот старичок в спину толкает:
– Беги, – говорит. – Милиционер вон, видишь?
Верно. Милиционер между сугробов идёт. В шубе. Шарфом замотан.
– Зачем бежать-то? – спрашиваю. – Он и сам идёт.
Старичок сердится:
– Слушай, что тебе взрослые.говорят. Он и мимо пройти может. Или свернуть куда-нибудь. Беги!
Это только сказать просто: "беги". Побежал я. Вернее пошёл. Ноги-то вроде и бегут, и сам я вроде стараюсь, а получается медленно-медленно.
К тому же дорога неважная. Вернее – нету никакой дороги. Когда-то была, машины ездили, а теперь – тропинка между сугробами. Узенькая!… Если кто-нибудь упадёт, то и не обойти. Дядя Никифор на днях оступился тут и встать не может: сил не хватает. Лежит, а над ним тётенька какая-то ворчит: зачем упал не на месте!… Всю дорогу загородил!… Перелезай тут через него!… Хорошо патруль шёл: подняли дядю Никифора, домой проводили.
Милиционер уже близко. Мимо идёт.
– Дяденька! – кричу.
Милиционер услышал, остановился.
– Дяденька, – говорю. – Меня к вам один товарищ послал. Там у булочной окна выбиты и дверь валяется.
Милиционер усы из-под шарфа вытащил:
– В какой булочной?
– На углу Большого. Хлеб там на полках. А дверей нету. И продавщиц нету. Очередь только.
– Что очередь? – насторожился милиционер.
– Ничего… – говорю. – Стоят все. Ждут, когда откроется.
Милиционер руку из варежки вытащил, потёр глаза, снова руку спрятал.
– Так мне-то зачем туда?
– Непорядок, – говорю. – Хлеб без присмотра лежит.
– А берут? – спрашивает милиционер.
– Нет. Никто не берёт.
– Значит, порядок.
– Какой же это порядок? – говорю я. – Двери настежь…
– Военная дисциплина, – отвечает. – Хоть там и гражданские лица стоят, а всё равно – военная дисциплина. Сознательная!! Понял?
Не понял я. Потом понял, а тогда мне просто обидно стало, что старик этот зря меня гонял. "Беги!" – говорит. Теперь ещё назад надо.
Очередь уже шевелится. Вдруг не пустят? Скажут: "Не стоял" – и не пустят.
От очереди сознательности жди!…
Пластинка
Все заводы, все фабрики Ленинграда работали на войну, на победу.
У знаменитого Кировского завода, который стоял почти на самой передовой, стены были снарядами прострелены, крыши бомбами пробиты, в цехах у станков снег лежал, – а завод всё-таки работал! Ремонтировал танки, орудия, миномёты.
А на другом конце Ленинграда, в Соляном городке, в том самом месте, где сразу после войны открылся Музей героической обороны и стояли захваченные в плен огромные злющие фашистские пушки, помещалась малюсенькая фабрика. Куда ей до Кировского завода! Даже и сравнивать нельзя. Но она тоже работала, и тоже
сражалась с врагом эта экспериментальная фабрика грампластинок.
Улыбаетесь? Не верите? Думаете: ну что такое патефонная пластинка?! Песенки разные, краковяк, барыня-сударыня… Краковяками в фашистов стрелять, что ли? Разве могут пластинки воевать?
Могут. И даже очень хорошо.
Фашисты тогда днём и ночью обстреливали наш город. И по домам стреляли, и по кораблям, и по окопам, по танкам. Снаряды-то для их пушек чуть ли не вся Европа готовила – все покорённые Гитлером страны.
А наш Ленинград – в блокаде…
Вот и решили ленинградцы придумать что-нибудь такое, чтобы у фашистов снарядов поубавилось.
Однажды в 1942 году к директору маленькой фабрики грампластинок Владимиру Александровичу Заикину