Крэнфорд (Без указания переводчика) стр. 2
.
— Друзья наши прислали освѣдомиться, какъ вы себя чувствуете послѣ путешествія, душенька (пятнадцать миль въ покойной коляскѣ); онѣ дадутъ вамъ отдохнуть завтрашній день, а послѣзавтра, я увѣрена, онѣ пріѣдутъ; такъ будьте же свободны послѣ двѣнадцати часовъ; отъ двѣнадцати до трехъ ваши пріемные часы.
Потомъ послѣ посѣщеній:
— Сегодня третій день; вѣроятно, ваша маменька вамъ говорила, душенька, что никогда ненадо пропускать болѣе трехъ дней между визитомъ и контрвизитомъ и также, что вамъ ненадо оставаться болѣе четверти часа съ визитомъ.
— Но развѣ я могу смотрѣть на часы? Какимъ-образомъ я узнаю, что прошло четверть часа?
— Вы должны помнить время, душенька, и не позволить себѣ забыть его въ разговорѣ.
Такъ-какъ каждая держитъ въ памяти это правило, принимая или дѣлая визиты, то, разумѣется, никогда не говорится о какомъ-нибудь серьёзномъ предметѣ. Мы держимся краткихъ фразъ отрывистаго разговора и пунктуально наблюдаемъ время.
Я думаю, что многія изъ крэнфордской знати бѣдны и не безъ труда сводятъ концы съ концами; но онѣ похожи на спартанцевъ: онѣ скрываютъ горе подъ улыбающимся лицомъ. Никто изъ насъ не говоритъ о деньгахъ, потому-что этотъ предметъ отзывается торговлей и ремесломъ, и хотя между нами есть бѣдныя, однако мы всѣ аристократки. Крэнфордіанки имѣютъ этотъ дружественный esprit de corps, заставляющій ихъ не обращать вниманія на неуспѣхъ нѣкоторыхъ
старающихся скрывать свою бѣдность. Когда мистриссъ Форрестеръ, напримѣръ, давала вечеръ въ своемъ жилищѣ крошечномъ, какъ игрушечный домикъ, и маленькая служанка безпокоила дамъ, сидѣвшихъ на диванѣ, просьбой позволить ей достать подносъ изъ-подъ дивана, всѣ приняли этотъ новый образъ дѣйствія за самую натуральную вещь на свѣтѣ и говорили о домашнихъ формахъ и церемоніяхъ, какъ-будто мы всѣ вѣрили, что у нашей хозяйки есть настоящая людская, второй столъ , ключница и дворецкій, вмѣсто небольшой дѣвчонки для прислуги. Маленькія красныя ручонки этой дѣвочки не сладили бы отнести подносъ наверхъ, еслибъ ей не помогала сама хозяйка, которая теперь чинно сидѣла, притворяясь будто не знаетъ какое пирожное ей прислали изъ кухни; хотя она знала и мы знали, и она знала, что мы знали, а мы знали, что она знаетъ, что мы знаемъ, какъ она цѣлое утро была занята стряпаньемъ пирожковъ къ чаю.
Отъ этой всеобщей, но непризнаваемой бѣдности, и этого весьма-признаваемаго аристократизма происходятъ нѣсколько послѣдствій, которыя недурно бы ввести въ многіе круги общества къ ихъ великому улучшенію. Напримѣръ: жительницы Крэнфорда уходятъ изъ гостей рано, стучатъ калошами по улицѣ, въ-сопровожденіи служанки съ фонаремъ около девяти часовъ вечера; и цѣлый городъ лежитъ въ постели и спитъ въ половинѣ одиннадцатаго. Кромѣ-того, считается «пошлымъ» (слово ужасное въ Крэнфордѣ) подавать что-нибудь дорогое на вечернихъ угощеніяхъ. Вэфли, хлѣбъ съ масломъ и сухари — вотъ все, что подавала ея сіятельство мистрисъ Джемисонъ, а она невѣстка покойнаго графа Гленмайръ, хотя отличается такой «изящной экономіей».
«Изящная экономія!» Какъ естественно впадаешь въ крэнфордскую фразеологію! Здѣсь экономія всегда была «изящной», и расточительность всегда «пошлостью и чванствомъ» — что-то въ родѣ зеленаго винограда, дѣлающаго насъ спокойными и довольными. Я никогда не забуду всеобщаго смущенія, когда нѣкій капитанъ Броунъ пріѣхалъ жить въ Крэнфордъ и открыто говорилъ о своей бѣдности — не шопотомъ, не короткому пріятелю, старательно заперевъ окна и двери — но на улицѣ, громкимъ воинскимъ голосомъ, ссылаясь на свою